В стойле

Оксана стояла у входа в стойло, заложив руки за спину, и смотрела на Игоря с той улыбкой, от которой у него всегда подкашивались колени. Осеннее солнце пробивалось сквозь щели в старом деревянном сарае, высвечивая пылинки в воздухе. Пахло сеном, навозом и чем-то металлическим — от клетки, где совсем недавно визжали поросята.

— Ну что ты стоишь как вкопанный? — Оксана повела плечом, и легкая ветровка скользнула по её круглой попке, обтянутой джинсами. — Ты же видел, как это делается. Лекция, практика... Давай, раздевайся.

Игорь сглотнул. Горло пересохло мгновенно, будто он проглотил горсть песка.

— Оксан, ну ты чего... Мы же не... Это же свиньи, а я...

— А что ты? — она шагнула к нему, и он отступил на шаг, упершись спиной в шершавую доску. Оксана остановилась в полуметре, наклонила голову. В её карих глазах плясали чертики. — Ты боишься? Такой большой парень, а боится?

— Я не боюсь, — голос Игоря предательски дрогнул. — Просто это глупо. Мы приехали на экскурсию, нас могут хватиться...

— Все ушли смотреть на телят. У нас есть минут двадцать, — она сделала ещё шаг. Теперь её грудь — второй размер, аккуратная, ладная — почти касалась его груди. — Ну? Ты же весь октябрь такой... собранный был. Неужели слабо?

Игорь знал, о чём она говорит. Только не мог понять — откуда. Пояс верности, который он надел на первое октября, сейчас, первого ноября, лежал дома, в рюкзаке. Весь месяц он сходил с ума. Оксана, казалось, чувствовала его состояние — проходила мимо парты, задевая бедром его руку, наклонялась слишком низко, когда просила показать конспект, и он видел край её кружевного лифчика. Она дразнила его, он был уверен. Но не мог понять — специально или так выходит.

А теперь она стояла перед ним и предлагала... это.

— Оксана, послушай, — Игорь попытался отодвинуться, но некуда. — Это же не игра. Это... ну, это же свиньи, я не хочу...

— Слабо, — она улыбнулась, и в улыбке мелькнуло что-то хищное. — Ну и ладно. Пойду скажу всем, что ты струсил. Пусть потом на паре посмеются.

Она повернулась, и Игорь понял, что сейчас она уйдёт. И он останется один — с этим дурацким стыдом, с этим зудом под кожей, с этим томлением, которое весь октябрь разъедало его изнутри. И с мыслью, что он — трус.

— Стой, — выдохнул он. — Ладно. Что нужно делать?

Оксана обернулась. Глаза её блестели.

— Раздевайся. Полностью.

Игорь почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он оглянулся — в дверях никого. Только сено, пыль и металлический запах. Дрожащими пальцами он расстегнул рубашку, стянул через голову футболку. Утренний холодок пробежал по голой коже, но внутри было жарко — жарко от стыда и от того, что он уже начал возбуждаться, и от этого было ещё стыднее.

Джинсы. Трусы. Он стоял посреди стойла голый, прикрывая ладонями пах, и не знал, куда девать глаза. Оксана не спеша обошла его, словно оценивая. Цокнула языком.

— Ну что ты прячешь? Не стесняйся, я всё равно всё увижу.

Она подошла к металлической раме — той самой, куда фермеры зажимали поросят перед кастрацией. Конструкция была простой: две перекладины, на которые укладывали животное, и ремни.

— Вставай на четвереньки, — сказала она. — Сюда.

Игорь замер. Игорек внутри него, тот самый, что весь месяц томился в поясе, дёрнулся от возбуждения. Игорь-снаружи хотел провалиться сквозь землю.

— Оксана, ну это же...

— Ты обещал. — Голос её стал твёрже. — Или ты у нас только языком умеешь? Давай, не заставляй меня тащить тебя силой.

Игорь опустился на колени. Сено кололось, было холодно и стыдно. Он встал на четвереньки, чувствуя, как задница поднята вверх, и от этого ощущения по телу прошла дрожь — странная, сладкая, унизительная.

Оксана подошла сзади. Он слышал её дыхание, лёгкий шорох джинсов. Потом — прикосновение. Тёплая ладонь легла на его ягодицу, скользнула к бедру.

— Какие мы розовенькие, — мурлыкнула она. — Как поросёночек. Игорек-поросёночек.

Игорь издал сдавленный звук. Он чувствовал, как член его, истомившийся за месяц, прижимается к животу, пульсирует. Оксана не могла не видеть — она стояла сзади, но обзор у неё был отличный. Но она не смеялась. Пока.

— Ну что, — она провела пальцами по его промежности, и он вздрогнул всем телом. — Начнём. Сначала я проверю состояние яичек.

Её ладонь легла на мошонку. Игорь всхлипнул — не от боли, от контраста: после месяца воздержания любое прикосновение было пыткой. Яички, тяжёлые, переполненные, оттягивали кожу. Оксана взяла их в ладонь — целиком, всю мошонку — и сжала.

— Ой, какие тяжёленькие, — прошептала она. — Сколько тут накопилось, а? Целый месяц? Ну скажи, поросёночек, сколько ты копил?

— Оксана... — Игорь закусил губу. Стыд обжигал, слёзы подступали к глазам, но член его вставал всё сильнее. — Пожалуйста...

— Пожалуйста что? — она сжала сильнее, и он почувствовал, как яички перекатываются у неё в ладони. Она массировала их — медленно, грубо, как будто действительно проверяла спелость. — Вот здесь, у тебя, — она надавила пальцем, — проходит семенной канатик. Видишь, я его чувствую? Тоненький такой. Если его перерезать — яички отпадут. Хочешь, покажу?

Игорь застонал. Он чувствовал, как её пальцы мнут, перебирают его яички, как мошонка натягивается, как внутри всё гудит от напряжения. Он не мог бы сказать — больно ему или сладко. Это было и то, и другое. И от этого хотелось одновременно вырваться и провалиться в эту пытку с головой.

— Ну вот, — Оксана говорила деловито, будто читала лекцию. — Поросёнка мы кладём вот так, прижимаем. Потом натягиваем мошонку — вот так...

Она взяла его мошонку двумя пальцами — указательным и средним — и сильно оттянула назад. Игорь вскрикнул. Яички натянулись, кожа стала тонкой, почти прозрачной.

— И делаем надрез, — она провела ногтем по натянутой коже — не больно, но ощутимо. — Быстрый. Хлёсткий. Как будто...

Она отпустила. Игорь выдохнул, повис на руках, дрожа.

— А потом вытаскиваем яичко. Вот так, — она снова взяла его мошонку, теперь двумя руками, и начала выжимать, как будто выдавливая что-то. — Оно скользкое, горячее. Выскальзывает... Но мы держим крепко. Тянем. И перерезаем...

Игорь не выдержал. Слёзы потекли по щекам — от стыда, от возбуждения, от этого месяца, который сжигал его изнутри. Он всхлипывал, стоя на четвереньках, а Оксана продолжала — мягко, почти ласково — сжимать и массировать его яички, рассказывая, как бы она его кастрировала.

— Ну что ты плачешь, поросёночек? — в её голосе слышалась усмешка. — Ещё не начали, а ты уже ревёшь. А что будет, когда я...

Она замолчала. Игорь почувствовал, как её пальцы снова сложились в кольцо. Мошонка натянулась — она оттянула её на себя, сильно, до боли.

— Когда я сделаю вот так.

Удар. Резкий, хлёсткий — она ударила ребром ладони по яичкам, натянутым и беззащитным. Игорь закричал — и тут же, второй удар, по другому яичку, и он почувствовал, как внутри что-то взрывается, как волна — горячая, слепая — накрывает его с головой.

Он кончил. Бурно, обильно, захлёбываясь стыдом и наслаждением. Сперма ударила в живот, в сено, он дрожал, всхлипывал, а оргазм — первый за целый месяц — разрывал его изнутри, как будто всё это время копившееся напряжение выходило разом.

— Ого, — Оксана всё ещё держала его яички в руке. — А поросёночек-то кончил. Как не стыдно!

Она рассмеялась — звонко, задорно. Игорь, обессиленный, сполз на бок, скорчился на сене, пряча мокрое лицо в ладонях. Всё тело его горело. Стыд был таким острым, что казалось — кожа сейчас лопнет.

Оксана присела рядом. Она всё ещё не убирала руку — держала его мошонку, лёгко, почти нежно, и он чувствовал, как яички пульсируют у неё в ладони.

— Ну что, Игорек, — она наклонилась к его уху, и голос её стал совсем другим — тёплым, хрипловатым. — Может, всё-таки сделать это по-настоящему? А то я уже почти решила, что ты хороший поросёночек. Но ты так вкусно кончаешь... Может, оставим? Или... — она легонько сжала. — Ты хочешь, чтобы я тебя кастрировала, Игорек? Хочешь, чтобы я забрала эти тяжёлые яички себе?

Игорь застонал — не то от ужаса, не то от желания. Он не знал, что ответить. Он не знал, что чувствовать. Всё, что он знал — что он только что кончил так сильно, что у него до сих пор подкашиваются ноги. И что Оксана, которая смеялась над ним, теперь смотрит на него совсем другими глазами.

— Вставай, — она отпустила его мошонку и встала, отряхивая джинсы. — Надо возвращаться, пока нас не хватились. Оденься. И вытри слёзы.

Игорь поднялся, дрожащими руками натянул трусы, джинсы, рубашку. Оксана стояла у выхода, глядя на него. В её взгляде — он мог бы поклясться — было что-то новое. Что-то тёплое.

— Оксан, — он решился. — Ты... ты откуда знаешь про пояс?

Она улыбнулась — мягко, почти ласково.

— Я весь октябрь на тебя смотрела, Игорек. Ты думал, я не вижу, как ты мучаешься? — она подмигнула. — Я видела всё. И знаешь... — она шагнула к нему, взяла за ворот рубашки, притянула к себе. — Мне понравилось.

И поцеловала его — легко, в уголок губ.

— Приходи ко мне сегодня вечером, — шепнула она. — Я тебе покажу, как надо кастрировать поросёнка. По-настоящему.