Сапоги Юлии и бархатный ремень

В тот вечер я пришёл к ней, зная, чем всё кончится. Но не знал — как именно.

Юлия встретила меня в прихожей, и я сразу увидел их. Чёрные лаковые сапоги, острые, как иглы, носы и тонкая шпилька, от которой у меня перехватило дыхание. Двенадцать сантиметров, не меньше. Она стояла, чуть подавшись вперёд, и улыбалась той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.

— Нравится? — она провела носком по моей ноге, и я почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее.

— Ты же знаешь, что да, — ответил я хрипло.

Она медленно расстегнула мою рубашку, не торопясь, пуговица за пуговицей. Её пальцы скользили по моей груди, оставляя за собой дорожки мурашек. Сапоги тихо поскрипывали при каждом её шаге. Я стоял, не смея пошевелиться, пока она раздевала меня.

— Иди в спальню, — сказала она, и голос её звучал низко и властно. — Жди.

Я лёг на кровать лицом вниз. Сердце колотилось где-то в горле. Слышал, как она открывает ящик комода, как звякает пряжка. Потом шаги — цок-цок-цок по паркету — приблизились.

Ремень лёг мне на поясницу. Кожаный, широкий, прохладный. Она застегнула его, проверила, крепко ли держит.

— Руки за спину, — скомандовала Юлия.

Я послушался. Она перехватила мои запястья вторым, тонким ремешком. Не больно, но надёжно. Я дёрнулся, проверяя — ни шанса вырваться.

— Молодец, — шепнула она мне в ухо, и я почувствовал, как её губы касаются мочки. — Ты так красиво лежишь.

Она отошла, и я услышал звук, от которого внутри всё сжалось: характерный щелчок застёжки, потом мягкий шорох силикона. Она готовилась.

— Не оборачивайся, — сказала она, хотя я и не думал. — Хочу, чтобы ты просто чувствовал.

Она подошла сзади. Я ощутил, как край кровати прогнулся под её весом. Потом её рука легла мне на поясницу, чуть надавила, заставляя прогнуться сильнее.

— Выше таз, — приказала она, и я подчинился.

Я услышал её дыхание — частое, сбившееся. Она возилась с ремнями страпона, поправляла. Потом её пальцы скользнули по моим ягодицам, раздвинули.

— Ты готов? — спросила она, и в голосе её звучала нежность, смешанная с насмешкой.

— Да, — выдохнул я, вжимаясь лицом в подушку.

Первое касание было лёгким — просто скользнула головкой по коже, дразня. Я выгнулся, ловя это движение, но она отстранилась.

— Не спеши, — она усмехнулась. — Мы никуда не торопимся.

Она наклонилась и поцеловала меня между лопаток. Медленно, влажно. Я чувствовал тепло её губ и холод лака сапога, которым она касалась моей голени.

Потом она выпрямилась, и я услышал, как её ладони сжались на моих бёдрах.

— Расслабься, — шепнула она. — Дыши.

И вошла.

Медленно. Толчок — и я закусил губу, чувствуя, как наполняюсь. Ещё толчок — глубже. Я застонал в подушку, сжимая кулаки в путах.

— Тише, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Я хочу слышать тебя.

Она двигалась плавно, входя почти полностью и замирая на мгновение, давая мне привыкнуть. Каждый толчок отдавался во всём теле, и я чувствовал, как член внутри меня становится продолжением её воли.

— Посмотри, — сказала она вдруг.

Я повернул голову и сквозь пелену пота увидел в зеркале напротив нас. Её — в этих чёртовых сапогах, с идеально прямой спиной, с напряжёнными бёдрами. Она смотрела на меня сверху вниз, и во взгляде её было торжество.

— Нравится вид? — спросила она, замедляя ритм. — Нравится, что я с тобой делаю?

— Да... — выдохнул я, чувствуя, как голос срывается.

— Тогда смотри, — приказала она. — Не отводи взгляд.

Она ускорилась. Толчки стали резче, глубже. Сапоги её скрипели при каждом движении, и этот звук смешивался с моими стонами и её прерывистым дыханием.

— Я хочу, — выдохнула она, наклоняясь к моему уху, — чтобы ты запомнил этот вечер. Каждую секунду.

Она входила в меня снова и снова, и мир сузился до этого ритма, до её голоса, до блеска лаковых сапог в сумраке спальни.

— Сейчас, — прошептала она, и я почувствовал, как её пальцы впились в мои бёдра. — Сейчас...

Она замерла на мгновение, а потом толкнулась в последний раз — сильно, глубоко, до самого конца. Я закричал, выгибаясь дугой, и волна накрыла меня с головой, вышибая воздух из лёгких.

Она осталась во мне, тяжело дыша, и я чувствовал, как дрожит её тело. Потом она медленно вышла, и я сжался от потери.

Юлия легла рядом, всё ещё в сапогах, и провела рукой по моей мокрой спине.

— Ты был великолепен, — сказала она, целуя меня в плечо.

Я молчал, пытаясь отдышаться. Ремни всё ещё стягивали запястья, и я знал: она снимет их, когда сама захочет.

Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал, как по спине стекают капли пота. Ремни всё ещё сжимали запястья — тонкая кожаная петля, которая напоминала о каждом мгновении этой игры. Юлия не спешила их снимать. Она лежала рядом, и я слышал её дыхание — глубокое, ровное, будто она пыталась успокоиться после долгого бега.

— Повернись, — сказала она наконец, и голос её звучал мягче, чем прежде.

Я перекатился на спину, чувствуя, как ремни впиваются в кожу при движении. Она села рядом, всё ещё в сапогах, и я увидел, что страпон она уже сняла — лежал на полу, силиконовый, влажный. Она проследила мой взгляд и усмехнулась.

— Нравится? — спросила она, наклоняясь ко мне. Её волосы упали вперёд, щекоча мою грудь. — Может, хочешь попробовать на себе?

— Я только что попробовал, — выдохнул я, и она рассмеялась — тихо, довольно.

Она расстегнула ремни на моих запястьях. Кожа горела, и я потёр руки, восстанавливая кровообращение. Юлия наблюдала за этим с лёгкой улыбкой, и в её глазах всё ещё горел тот самый огонь, который заставил меня подчиниться в прихожей.

— Встань, — сказала она, и я послушался, чувствуя, как ноют мышцы.

Она поднялась следом, и теперь мы стояли друг напротив друга. Она — в сапогах, я — абсолютно голый, и эта разница вдруг показалась мне возбуждающей. Она провела пальцем по моей груди, спускаясь всё ниже, и я перехватил её руку.

— Теперь моя очередь, — сказал я хрипло.

Она подняла бровь, но не сопротивлялась, когда я потянул её к кровати. Сапоги глухо стучали по паркету, и я усадил её на край, сам опустился на колени перед ней.

— Что ты делаешь? — спросила она, и в голосе её появилась та самая нотка — удивление, смешанное с предвкушением.