Свет на изломе

Я знала, что это ошибка, еще когда поднималась по пожарной лестнице. Но вечерний город разливался под ногами огнями, а Марк уже ждал меня у парапета, и в его руках дымилась моя любимая горечь эспрессо. Он протянул мне чашку, и наши пальцы соприкоснулись — на миллиметр дольше, чем нужно.

— Ты опоздала, — сказал он, но улыбнулся так, что я забыла, как дышать.

— Ты же знаешь женщин. Мы задерживаемся, когда идем на свидание, которое «ничего не значит».

Он рассмеялся, а я сделала глоток кофе, чувствуя, как ветер играет с подолом моего платья. Марк поднял камеру, висевшую на ремне через плечо, и, не спрашивая, начал снимать. Щелчок. Щелчок. Его взгляд скользил по моей шее, по ключицам, по тому, как ветер прижимает ткань к бедрам.

— Развернись, — попросил он. — Спиной к закату.

Я послушалась. Чувствовала его взгляд на своей спине, на лопатках, на том, как платье обтягивает ягодицы. Щелчок. Он подошел ближе. Его дыхание коснулось моего уха.

— А теперь сними волосы с плеча.

Я медленно собрала волосы в руку и перекинула на одно плечо, открывая затылок и шею. Марк сделал шаг вперед, и я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань. Его пальцы легли мне на талию, едва касаясь.

— Знаешь, что я вижу через объектив? — прошептал он.

— Что?

— Как ты кусаешь губы. Как твои соски твердеют каждый раз, когда я говорю «развернись».

Я резко обернулась. Его глаза блестели в сгущающихся сумерках. Камера опустилась вниз, повисла на ремне, а его ладонь легла мне на щеку, большим пальцем проводя по скуле.

— Марк...

— Это ничего не значит, — повторил он мои слова, и его губы накрыли мои.

Поцелуй был нежным. Медленным. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я выдохнула в его рот, подаваясь вперед. Его рука скользнула по моей спине вниз, к талии, притягивая меня к себе. Я чувствовала его член сквозь джинсы — твердый, настойчивый, и этот контраст с нежностью поцелуя сводил с ума.

— Я хочу снимать тебя без этого платья, — выдохнул он, отрываясь от моих губ, и провел пальцем по бретельке на моем плече.

— А я хочу, чтобы ты его снял.

Он усмехнулся. Его руки нашли застежку на спине — платье было на пуговицах, и он принялся расстегивать их одну за другой, медленно, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Я запрокинула голову, чувствуя, как вечерний воздух касается груди, когда ткань наконец упала к моим ногам.

На мне остались только трусики и лифчик — тонкое кружево, которое я выбрала с утра, еще не зная, что этот вечер закончится так.

— Господи, — выдохнул Марк, глядя на меня. — Ты даже не представляешь, как ты красива.

— Покажи мне.

Он снова поднял камеру. Щелчок. Я провела рукой по своей груди, поверх кружева, и его зрачки расширились.

— Ты играешь со мной, — сказал он, опуская камеру.

— А ты не играешь?

Он шагнул ко мне. Его пальцы легли на застежку лифчика — на спине, между лопаток. Щелчок металла — и кружево ослабло. Он медленно стянул бретельки с моих плеч, и лифчик соскользнул вниз, открывая мою грудь вечернему воздуху и его жадному взгляду.

Мои соски затвердели, и Марк провел по ним пальцами, нежно, но настойчиво, заставляя меня вздрогнуть.

— Холодно? — спросил он, наклоняясь.

— Жарко, — выдохнула я.

Его язык коснулся соска, и я вцепилась пальцами в его волосы. Он сжал мою грудь ладонью, посасывая, покусывая, пока я не застонала в голос. Его колено раздвинуло мои бедра, и я почувствовала его твердость у себя между ног.

— Марк... пожалуйста...

— Пожалуйста — что? — прошептал он, спускаясь губами ниже, к животу.

— Перестань дразнить.

Он выпрямился. Его глаза горели.

— Сядь на парапет.

Я колебалось только секунду, но потом развернулась и села на теплый кирпичный бортик. Его руки легли на мои бедра, стягивая трусики вниз. Я помогла ему, приподнимая бедра, и он упал на колени передо мной.

— Я хочу смотреть на тебя, — сказал он. — Когда ты кончишь.

Он развел мои ноги шире, и его язык прошелся по моей щели — медленно, дразняще. Я выгнулась назад, опираясь на руку, и вцепилась пальцами в его волосы. Он лизал меня так, будто мы были одни в мире, будто город внизу не существовал. Его язык кружил вокруг клитора, то ускоряя темп, то замедляя, пока я не начала скулить, чувствуя, как внутри нарастает горячая волна.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, трахни меня.

Он поднялся. Расстегнул джинсы, спустил их вместе с боксерами, и его член встал передо мной — твердый, влажный от предэякулята. Я облизнула губы, и он усмехнулся.

— Сначала я.

Он приподнял меня за бедра, развернул, и я оказалась на четвереньках на парапете — с коленями на крыше, руками опираясь на кирпич. Сзади я чувствовала его дыхание, его руку, гладящую мои ягодицы. Его член скользнул между моих ног, раздвигая влажные складки.

— Скажи, что ты хочешь, — прошептал он.

— Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Прямо сейчас.

Он вошел. Медленно, дюйм за дюймом, и я застонала, чувствуя, как он наполняет меня. Он был такой горячий внутри, такой тугой, и когда он начал двигаться — медленно, глубоко, — я почувствовала, как мир вокруг исчезает. Только он. Только его член во мне, его руки на моих бедрах, его дыхание на моей спине.

— Быстрее, — выдохнула я.

Он ускорился. Его ладонь шлепнула по моей ягодице, и я вскрикнула — не от боли, а от жара, который прокатился по всему телу. Он входил в меня снова и снова, глубже и глубже, и я чувствовала, что теряю контроль.

— Я сейчас кончу, — прошептала я.

— Я тоже.

Он наклонился надо мной, его грудь прижалась к моей спине, его рука скользнула между моих ног, пальцы нашли клитор. И в тот момент, когда он сжал его, я взорвалась. Волна оргазма прокатилась по мне, сжимая его член изнутри, и он застонал, кончая глубоко в меня, горячо и сильно.

Мы замерли. Его лоб прижался к моей спине, и я чувствовала, как его сердце колотится так же быстро, как мое. Потом он рассмеялся — тихо, прерывисто, и я не выдержала, улыбнулась.

— Это точно ничего не значит? — спросила я, оборачиваясь.

Он поцеловал меня в уголок губ.

— Абсолютно ничего. Но если ты не против, я бы снял еще один кадр. На память.

Я засмеялась, сползая с парапета, и он подхватил меня за талию, прижимая к себе. Город внизу сиял огнями, и впервые за долгое время я чувствовала себя легкой — как будто вся тяжесть мира осталась там, внизу, на асфальте.