Терраса после дождя

— Ты слышала, да? — он стоял в дверях террасы, и в голосе было столько обречённости, что я едва не рассмеялась.

Летний дождь только что кончился, воздух густой, как сироп, с запахом мокрого дерева и жасмина. Я сидела на широком подоконнике, поджав ноги, с бокалом недопитого вина, и смотрела, как он мнёт в пальцах сигарету, которую так и не прикурил.

— Слышала, — сказала я. — Про «её глаза, когда она наклоняется над конспектом»? Или про «готов отдать всё, чтобы только расстегнуть эту дурацкую блузку»?

Он побледнел. Потом покраснел. Потом выругался шёпотом, отвернулся к перилам.

— Это было... я думал, никого нет. Это не должно было...

— Андрей Сергеевич. — Я сползла с подоконника, и моё платье, лёгкое, на одной пуговице у горла, скользнуло по телу. — Мне двадцать три. Я уже три месяца не ваша студентка. И я здесь не для того, чтобы жаловаться в деканат.

Он обернулся. Взгляд у него был как у человека, который стоит на краю и ещё не решил, шагнуть или отойти.

— Катя...

— Пуговица, — сказала я тихо. — Ты сказал, что хочешь её расстегнуть. Ну?

Он подошёл. Медленно, будто через силу. Пальцы у него дрожали, когда коснулись моего воротника, и эта дрожь передалась мне — от горла вниз, горячей волной. Пуговица поддалась легко, ткань разошлась, прохладный воздух лизнул кожу.

— Господи, — выдохнул он.

— Дальше, — я взяла его руку и положила на свою талию. — Смелее.

Он провёл ладонями по моим бокам, собирая платье складками, и потянул вниз. Ткань шуршала, цеплялась за бёдра, и он опустился на колени, стаскивая её через ноги — сначала одна ступня, потом вторая, а потом он так и остался внизу, глядя на меня снизу вверх, с моими трусиками в пальцах, которые сам же и стянул.

— Ты понимаешь, что со мной делаешь? — прошептал он.

— Догадываюсь.

Я потянула его за собой на широкий плетёный диван в углу террасы. Подушки пахли дождём и пылью. Он навис надо мной, всё ещё одетый, и это было почему-то невероятно — чувствовать его рубашку на своей голой коже, пуговицы, молнию джинсов. Я расстегнула его сама, торопливо, и когда взяла в руку — твёрдый, горячий, — он глухо застонал мне в шею.

— Тише, — рассмеялась я. — Соседи.

— Какие соседи, тут никого на километр...

Я направила его в себя, и он вошёл медленно, до конца, и мы оба замерли. Первые движения были осторожными, пробующими, он всё шептал «нормально? нормально?», а я отвечала ему пятками в поясницу — да, да, сильнее. Плетёный диван скрипел в такт, подушки сползали, я вцепилась в его плечи, и когда он сменил ритм, войдя глубже и под углом, я вскрикнула и сама зажала себе рот ладонью.

— Не смей, — он отвёл мою руку. — Я хочу слышать.

И я перестала сдерживаться. Он трахал меня, и терраса плыла — жасмин, мокрое дерево, его дыхание у моего уха, мои стоны, которые я уже не прятала. Потом он перевернул меня, поставил на колени, и я легла грудью на подушки, чувствуя, как он входит сзади, как его пальцы сжимают мои бёдра. Второй раз было совсем другим — глубже, жёстче, я смотрела на свои руки, комкающие плед, и понимала, что кончаю, и это накрыло меня волной, от которой подогнулись локти.

— Катя... — он выдохнул моё имя, как выдох, и замер, и я почувствовала, как он пульсирует внутри.

Мы сползли на диван, мокрые, липкие, счастливые. Он натянул на нас плед, и дождь снова начал накрапывать по навесу.

— Я, наверное, должен сказать что-то умное, — пробормотал он мне в волосы.

— Скажи, что не жалеешь.

— Не жалею. — Он поцеловал меня в висок. — Совсем.

— Хорошо. — Я уткнулась носом ему в шею. — Потому что я собиралась остаться до утра. У тебя есть кофе?

— Есть. И даже заварник.

— Тогда всё серьёзно, — прошептала я, и он тихо засмеялся, прижимая меня крепче.