Искры в снегах

Она смотрела на его руки — сильные, с длинными пальцами, которые когда-то знали каждый изгиб её тела. Мы сидели друг напротив друга у камина, и пламя бросало золотистые блики на его скулы, а в воздухе витал запах сосновых дров и моего забытого парфюма. Ян поднял взгляд, и я почувствовала, как жар ползёт от моих бёдер вверх, к груди, к горлу.

— Ты дрожишь, Вера, — сказал он, и его голос был низким, как рокот снега, сползающего с крыши.

— Здесь холодно.

— Здесь тепло. Дело не в шале.

Я сглотнула, облизнула губы — они были сухими, как и моё горло. Мы не виделись два года. Разошлись с криками, с битой посудой, с клятвами, что больше никогда. И вот — общий друг сдал нам это шале на две недели, думая, что мы помирились. Или думая, что это будет забавно.

— Давай сыграем, — предложил Ян, плеснув виски в мой стакан. — Правда или действие. Правила простые: если не хочешь отвечать — выполняешь. И наоборот.

— Мы не дети, — фыркнула я, но внутри что-то перевернулось.

— А кто сказал, что игра детская?

Он смотрел на меня в упор, и я видела, как под тканью его домашних штанов набухает. Он не скрывал. Не пытался спрятать. Просто сидел и позволял мне видеть, как сильно я ему нужна. Это было по-наглому, по-мужски, по-нашему.

— Правда, — сказала я.

— Ты скучала по моему члену?

Воздух в лёгких закончился. Я сжала бокал, виски плеснулся через край.

— Это слишком личный вопрос для первого раунда.

— Значит, действие.

Я не ответила. Ян встал, обошёл столик и опустился передо мной на колени. Его ладони легли на мои колени — горячие, тяжёлые, родные. Он медленно развёл их, и я позволила. Позволила, потому что между моих ног уже было влажно, потому что каждый нерв в теле кричал: да, да, да.

— Сними трусы, — попросил он.

— Ян…

— Это действие. Ты проиграла.

Я подняла бёдра и стянула мокрое кружево, бросив его на пол. Ян глотнул воздух, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, оставляя дорожку мурашек.

— Боже, Вера. Ты такая же мокрая, как раньше.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. Ты течешь, я чувствую, — его палец прошёлся по моей щёлке, едва касаясь, дразня. — Скажи, что не хочешь. Скажи — и я перестану.

Я молчала. И он наклонился, вдыхая мой запах, ткнувшись носом в лобок. Я выгнулась, пальцы вцепились в подлокотники кресла. Его язык — мокрый, наглый, умелый — прошёлся по клитору, и я закусила губу, чтобы не застонать.

— Ты вкусная, — прошептал он, облизываясь, и в его глазах плясали черти. — Самая вкусная из всех, что я пробовал.

— Хватит говорить, — выдохнула я. — Делай.

Он усмехнулся и накрыл мой клитор губами, посасывая, лаская языком. Я запрокинула голову, чувствуя, как волна поднимается откуда-то изнутри, как дрожат колени, как горят щёки. Он ввёл пальцы — два сразу, — и я вскрикнула: было тесно, было горячо, было именно так, как я запомнила. Он двигал их внутри меня, загибал, нажимал, а языком вылизывал чувствительную точку.

— Я хочу кончить, — выдохнула я.

— Не смей. Не без меня.

Он поднялся, и я увидела его — тёмные глаза, взмокшие волосы, вздувшийся член, который он сжал в кулаке, показывая мне.

— Правда или действие, Вера?

— Ты издеваешься.

— Действие. Встань. Повернись.

Я встала, дрожа, оперлась руками о стол. Снег за окном искрился в лунном свете, а внутри меня всё горело. Он прижался сзади, и я почувствовала его член — твёрдый, пульсирующий, скользкий от моей влаги. Он провёл им по моей щёлке, дразня, и я зашипела:

— Ян, пожалуйста…

— Пожалуйста — что?

— Трахай меня. Так, как умеешь.

Он вошёл одним движением — глубоко, до упора, — и я застонала в голос, сжавшись вокруг него. Он замер, давая мне привыкнуть, а потом начал двигаться — медленно, тягуче, выходя почти полностью и снова входя, пока я не начала подаваться ему навстречу, раздвигая ноги шире.

— Ты такая узкая, — выдохнул он, и его ладонь шлёпнула по моей ягодице. — Сто лет тебя не трахал, а она всё та же.

— Не говори… — простонала я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мои бёдра.

— Буду говорить. Ты моя шлюха, Вера. Моя, слышишь? Пять лет прошло, а ты всё так же подставляешь мне задницу.

Его слова — грязные, запретные — заводили сильнее любых ласк. Он ускорился, вколачиваясь в меня, и я слышала, как влажно шлёпают наши тела, как трещит камин, как мы оба дышим — рвано, хрипло, как звери.

— Кончу в тебя, — прохрипел он. — Хочу, чтобы ты ушла отсюда с моей спермой в киске.

— Да, — застонала я. — Да, Ян, кончи в меня, наполни меня, я хочу чувствовать тебя внутри…

Он сжал мои волосы в кулак, оттянул голову назад, и я выгнулась, позволяя ему глубже. Его большой палец нашёл мой клитор, сжал, потёр — и я взорвалась, сжимаясь вокруг него, крича что-то бессвязное, пока он делал последние толчки и замер, изливаясь в меня горячей струёй. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как сперма заполняет меня, и это было так правильно, так по-нашему.

Утром я проснулась от запаха кофе. Ян стоял у окна в одной футболке, и солнечный свет играл на его плечах. Он обернулся, и я поймала его взгляд — тёплый, виноватый, голодный.

— Кофе? — спросил он, протягивая чашку.

— Спасибо, — я взяла её и сделала глоток, чувствуя, как ноет между ног.

Мы молчали. Снег за окном искрился, и я думала о том, что мы так и не обсудили, что это было. Но когда я подняла глаза, он смотрел на меня так, что мне снова стало жарко.

— Мы можем остаться здесь подольше, — сказал он.

— Надолго?

Он улыбнулся, и в его улыбке было столько обещаний, что у меня перехватило дыхание.

— Настолько, насколько понадобится.