Дым и хвоя

Пахло смолой и мокрым камнем — дождь стучал по крыше шале так, что казалось, будто кто-то горстями швыряет гальку. Егор Матвеевич, седовласый, но с прямой спиной и ладонями, которые всё ещё умели держать крепко, разжигал камин, а я стояла в дверях с подносом — две чашки, коньяк, лимон. Моя юбка прилипла к бёдрам после дороги, и я знала, что он смотрит. Он всегда смотрел, когда думал, что я не вижу.

— Поставь у окна, Алина, — сказал он, не оборачиваясь. Голос низкий, с хрипотцой, как будто он только что проснулся.

Я шагнула, и ковёр под ногой поехал. Поднос накренился, чашки звякнули. Он обернулся мгновенно — поймал меня за локоть, и его пальцы, сухие, тёплые, скользнули по моей коже от локтя к запястью. Одно движение. Случайное. Но я почувствовала, как у меня перехватило дыхание, будто он дотронулся не до руки, а до самого горла.

— Осторожнее, — выдохнул он и не отпустил.

— Вы тоже, — сказала я и посмотрела прямо. — Держите крепче.

Он усмехнулся — уголками губ, медленно. Пальцы сжались сильнее.

— Крепче? — переспросил он тихо. — Алина, ты уверена, что просишь именно это?

Я поставила поднос на подоконник — не глядя, наугад, — и повернулась к нему. Дождь за стеклом, огонь за спиной, и его лицо в этом свете казалось моложе, чем в офисе. Морщинки у глаз, седина на висках, а взгляд острый, как лезвие.

— Я прошу, — сказала я, — чтобы вы перестали делать вид, что не хотите меня трахнуть.

Тишина. Только дождь и треск поленьев. Он выдохнул через нос, коротко, и вдруг его ладонь легла мне на затылок — не грубо, но так, что вариантов не осталось.

— Год, — сказал он. — Год я смотрю, как ты наклоняешься над столом, когда диктуешь мне расписание. Думаешь, я не замечаю?

— Думаю, вы слишком долго думаете, — ответила я и сама потянулась к пуговицам его рубашки. — Мне двадцать шесть, Егор Матвеевич. Я не девочка, которая растает от взгляда.

— Просто Егор, — сказал он и поцеловал меня.

Не нежно. Сразу глубоко, с языком, с прикусом на нижней губе. Я застонала ему в рот и расстегнула рубашку до конца, провела ладонями по груди — тёплой, с редкими седыми волосками, — и он вздрогнул, когда я задела соски.

— Снимай, — прошептал он, — всё. Медленно. Я хочу смотреть.

Я отступила на шаг, к камину. Молния на юбке поехала вниз с тихим звуком, ткань упала к ногам. Он смотрел, как я стягиваю колготки, как переступаю через них, и его зрачки расширились. Блузка полетела на кресло. Лифчик я расстегнула сама, и грудь качнулась на свободу — соски уже твёрдые, стянутые.

— Иди сюда, — хрипло сказал он.

Я шагнула, и он опустился передо мной на колени — прямо на ковёр, — прижался губами к животу, к тазовой косточке, к резинке трусов. Потянул их зубами вниз. Я ахнула и вцепилась в его плечи.

— Егор...

— Тише, — пробормотал он мне в бедро. — Я долго ждал. Дай мне сделать это правильно.

Его язык скользнул между складками — горячий, широкий, — и у меня подкосились ноги. Он подхватил меня под ягодицы, удержал, и я почувствовала, как он находит клитор, как обводит его, как давит ритмично, в такт моему дыханию. Я запрокинула голову, вцепилась в его седые волосы.

— Боже... вот так... не останавливайся...

Он замычал, вибрируя, и я почувствовала, как внутри всё сжимается. Мокро, громко, его подбородок блестел, когда он поднял лицо.

— На кровать, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Живо.

Я легла на смятое одеяло, развела бёдра, и он вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, — и я выгнулась, потому что он был большой, твёрдый, и растягивал так сладко, что хотелось плакать.

— Глубже, — выдохнула я. — Не жалей.

— А если сломаю? — усмехнулся он, но толкнулся резко, до конца.

Я вскрикнула и засмеялась одновременно. Он двигался размеренно, глубоко, смотрел мне в глаза и не отводил взгляда. Я обхватила его ногами, и он ускорился — кровать заскрипела, дождь усилился, и всё это слилось в один ритм.

— Скажи, — потребовал он, — что ты моя.

— Твоя, — простонала я. — Только не останавливайся... Егор, я сейчас...

Он сунул руку между нами, нажал на клитор, и меня накрыло — волной, с головой, с дрожью в ногах. Я сжалась вокруг него, и он застонал, дёрнулся ещё пару раз и кончил, уткнувшись лицом мне в шею.

Потом мы лежали, тяжело дыша, и я гладила его по спине. Он поднял голову и вдруг прыснул.

— Что? — спросила я.

— У тебя в волосах лимонная долька, — сказал он. — Видимо, поднос всё-таки упал.

Я засмеялась и потянула его за ухо. За окном дождь стихал, пахло хвоей и дымом, и его ладонь лежала у меня на животе — спокойно, уверенно, как будто всегда там была.