Практика

Коридор Мособлдумы гудел вечерней тишиной, только где-то наверху назойливо жужжала лампа дневного света. Таня шла быстро, цокая ботильонами по мрамору, и чувствовала, как противное давление внизу живота становится невыносимым. Она толкнула дверь туалета, едва не сорвав её с петель, и, не глядя, заперла кабинку.

Бриджи, колготки, слипы — всё это полетело вниз одним движением, и она почти рухнула на унитаз. Струя ударила с такой силой, что звук разнёсся по кафельной комнате, как водопад. Таня зажмурилась, выдохнула и позволила себе расслабиться. Минута, вторая, третья... Она сидела, наслаждаясь этим животным облегчением, чувствуя, как уходит напряжение долгого дня, как отпускает поясницу.

Выйдя, она уже потянулась к папкам с документами, но пальцы скользнули по лакированной коже, и всё содержимое веером рассыпалось по полу. Таня чертыхнулась сквозь зубы.

— Вам помочь?

Она подняла голову. Надо ней нависала гора мышц. Блондин, под два метра ростом, с глазами цвета летнего неба и руками, которые, казалось, могли свернуть арматуру в узел. Парень улыбался, и от его улыбки по спине Тани пробежал неприличный холодок.

— Витя, — представился он, собирая бумаги с удивительной для такого бугая ловкостью. — Практикант из Новосибирска. Вы — Копылова, да? Я на вашей лекции был.

Через десять минут они сидели в столовой, и Таня, глядя на его руки, сжимающие кружку, чувствовала, как колготки становятся влажными. Она сняла ботильон и медленно, под столом, провела носком по его ноге. Ткань зелёных брюк была грубой, но под ней угадывался жар.

— Может, это встреча судьбы? — мурлыкнула она, глядя ему прямо в глаза.

В номере гостиницы Витя не стал тратить время на слова. Он просто подошёл, развернул её лицом к двери и, рванув молнию своих зелёных брюк, выпустил на свободу нечто, от чего у Тани перехватило дыхание. Розовый, налитой, с тёмной багровой головкой, он был таким огромным, что казался нереальным. Таня ахнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Он не спрашивал, не нежничал. Он просто вошёл в неё сзади, одним мощным толчком, и Таня закричала. Не от боли — от шока и дикого, животного наслаждения. Витя двигался грубо, ритмично, и каждый его толчок отдавался в ней волной, сметающей всё на своём пути.

— Ещё! — хрипела она, вцепившись в дверную ручку. — Господи, ещё!

Он задрал её красный свитер, сжал грудь, и Таня почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она стонала, не стесняясь, зная, что стены гостиницы тонкие и что, возможно, их слышат соседи. Ей было плевать. Она хотела, чтобы этот мальчишка трахал её вечно.

Витя кончил первым, с рыком, изливаясь в неё горячим потоком, и Таня, почувствовав это, взорвалась следом, сотрясаясь в конвульсиях. Она обмякла, и он поймал её, развернул к себе и поцеловал — жадно, грубо, со вкусом пота и желания.

— Это только начало, — усмехнулся он, и Таня поняла, что пропала.

Неделя превратилась в сплошной марафон. Они ебались в душе, на столе, у окна, на подоконнике, на полу. Таня забыла, что такое стыд. Она кричала, царапала его спину, умоляла о большем. Витя был ненасытен, и она, 42-летняя депутат, которая за последние двадцать лет не видела ничего, кроме скучного брака и одинокой постели, чувствовала себя девочкой, познающей мир заново.

В день отъезда он ушёл тихо, оставив на тумбочке записку: «Позвони, если что». Таня долго смотрела на неё, а потом улыбнулась.

Через месяц она поняла. Тест показал две полоски, и Таня, вместо паники, почувствовала странную радость.

Через девять месяцев, плановым кесаревым, на свет появились Миша и Маша — точные копии своего отца, с такими же голубыми глазами и светлыми вихрами. Таня смотрела на них и улыбалась, вспоминая ту ночь в коридоре, упавшие папки и огромного блондина, который впервые в жизни показал ей, что такое настоящий секс.