Петля

Койка скрипела подо мной, когда я лежал, глядя в потолок, где трещина ползла от лампы к углу. За окном шумел дождь, и капли барабанили по жестяному козырьку. В коридоре кто-то громко спорил о футболе, но я слышал только, как колотится сердце. Он подошел неслышно, сел на край моей койки, и я почувствовал запах табака и дешевого одеколона.

— Ну что, — сказал он, — узнали бы твои дружки, что ты вчера делал у шкафа, а?

Я сглотнул. Горло пересохло.

— Я ничего не делал.

— Ага, — усмехнулся он. — А я вот видел, как ты смотрел на меня, когда я переодевался. Или, может, рассказать, что ты нашел под моей подушкой?

Я знал, что он блефует. Но в его глазах блестело что-то такое, от чего внутри все сжалось. Он был старше, крупнее, и ему ничего не стоило просто сломать меня.

— Пойдем, — кивнул он на дверь подсобки.

Я поплелся за ним, как щенок. Там пахло пылью и машинным маслом. Он закрыл дверь на щеколду и расстегнул ремень.

— Соси, — коротко сказал он.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Он взял меня за затылок и надавил. Я упал на колени, и его член уперся мне в губы. Я сжал их, но он провел ладонью по моей щеке, почти ласково, и я открыл рот.

— Глубже, — прохрипел он, нажимая на голову. — Давай, не бойся.

Я давился, слезы текли по щекам, а он держал меня за волосы и двигал бедрами, вбиваясь в горло. Я слышал, как он тяжело дышит, как скрипит старый стеллаж. Я ненавидел его. Ненавидел себя. Но когда через несколько минут он дернулся и кончил мне в рот, я проглотил, не смея выплюнуть.

— Вот так, — сказал он, застегивая ширинку. — Ты понял. Каждую ночь, пока все спят, ты будешь приходить сюда.

Я кивнул, вытирая рот тыльной стороной ладони. Он ушел. А я стоял на коленях в темноте, и единственное, о чем я мог думать, — как сделать так, чтобы никто не узнал.

Через неделю он уже не церемонился. Он валил меня на матрас, задирал мою футболку, слюнявил пальцы и входил в меня, пока я кусал подушку, чтобы не закричать. Он был грубым, жестким, и каждый толчок отдавался во мне тупой болью. Он шептал мне на ухо гадости, а я молчал, глотая слезы.

— Ты мой, — говорил он. — Навсегда.

Однажды, когда он ушел, я увидел в дверях еще одного. Коля. Он смотрел на меня с голой койки, и в его глазах было то же самое, что у первого. Я понял, что все кончено. Что моя тайна уже не тайна.

А через месяц вся комната — все семеро — знали. Они не спрашивали. Они просто приходили по очереди, а иногда и вместе. Я лежал на матрасе, и они сменяли друг друга, входя в меня сзади, спереди, в рот. Я чувствовал их пальцы, их языки, их сперму на своем лице. Я стонал, но это были не стоны удовольствия — просто звук, который они хотели слышать.

— Давай, шлюха, — говорил кто-то, — работай бедрами.

И я работал. Потому что боялся. Потому что не знал, куда бежать.

Слух разошелся по общежитию. Теперь ко мне подходили в коридоре и спрашивали: «Сколько?» Я не понимал, о чем они, пока не узнал: мои соседи продавали меня. За бутылку водки я становился чьей-то игрушкой на ночь.

Я шел по коридору голым, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то свистел, кто-то смеялся. Я стучал в дверь, и меня затаскивали внутрь, в комнату, где меня ждали десять мужчин. Они не говорили ни слова. Они просто брали.

Я садился на их члены, как учили, и двигался, пока они сжимали мои бедра. Я брал их в рот, по очереди, пока хватало дыхания. Я терял счет времени и счет людям. Я просто был — как вещь, как предмет, как дырка, которую можно использовать.

И когда все заканчивалось, я лежал на полу, липкий от чужой спермы, а они пили водку и смеялись. И я знал, что завтра будет новая комната. И что это никогда не закончится.

А утром я стоял у окна, смотрел на серое небо, и думал: «Сколько еще?»