Исповедь в пару

Парная в старой монастырской бане была маленькой, но жаркой. Дубовые полки потрескивали от влаги, воздух густой, пропитанный берёзовым веником и лёгким запахом ладана, который так и не выветрился из этих стен. Я сидел на верхнем полке, обмотанный простынёй, и лениво хлестал себя по бёдрам. После долгой дороги хотелось просто расслабиться.

Дверь скрипнула. Вошла она.

В белом полотенце, обмотанном вокруг тела, с мокрыми тёмными волосами, прилипшими к шее. Лицо чистое, без косметики, щёки раскраснелись от жара. Сестра Мария. Или, как я когда-то звал её в постели, просто Маша.

— Ох, простите, брат… я думала, здесь никого, — произнесла она тихо, но в глазах мелькнула искорка узнавания.

— Маша? — я чуть не свалился с полка. — Ты… монашка теперь?

— Уже четыре года, — она улыбнулась уголком губ. — А ты всё такой же… голый и удивлённый.

Я рассмеялся. Сердце заколотилось сильнее обычного. Мы расстались резко, почти семь лет назад. Я тогда уехал в другой город, а она… видимо, нашла свой путь. Или так мне казалось.

Она села на нижний полок, напротив. Полотенце слегка разошлось на груди, открывая ложбинку между полными, тяжёлыми грудями. Я отвёл взгляд, но поздно — она заметила.

— Всё ещё смотришь туда же, — хмыкнула Маша. — Некоторые привычки не лечатся даже постригом.

— Ты серьёзно стала монашкой? — я вытер пот со лба. — После всего, что мы вытворяли?

Она наклонилась вперёд, и полотенце сползло ещё чуть ниже. Соски уже проступали сквозь тонкую ткань.

— Именно после этого, — ответила она с лукавой улыбкой. — Представь, каково мне было первые месяцы. Лежу в келье, а в голове только твои руки на моих бёдрах и то, как ты меня… ну ты помнишь.

— Я думал, ты меня забыла, — признался я, чувствуя, как простыня начинает предательски топорщиться.

— Забыла? — она фыркнула. — Я каждую ночь молилась, чтобы Господь простил мне, как сильно мне хочется снова почувствовать твой толстый член у себя во рту.

Я чуть не поперхнулся паром.

— Маша!

— Что? — она невинно хлопнула ресницами. — Теперь я сестра Мария, но в этой бане… можешь звать меня как раньше. Сучкой, если хочешь.

Она встала, медленно распустила полотенце. Оно упало к её ногам. Передо мной стояла взрослая женщина с роскошным телом: тяжёлые груди с тёмными сосками, мягкий живот, гладко выбритый лобок и уже блестящие от влаги бёдра. Монашеский крестик на цепочке лежал точно между грудей.

— Ты серьёзно? — прошептал я, спускаясь ниже.

— Абсолютно. Я слышала, как ты вчера вечером в трапезной рассказывал отцу Сергию, что до сих пор дрочишь, вспоминая, как я тебе отсасывала в машине. Ты не знал, что я стояла за дверью, да?

Я покраснел до ушей.

— Ты… подслушивала?

— И не только. Я тогда сразу намокла. Пришлось идти в келью и тихонько кончать, засунув в себя два пальца и представляя твой язык.

Она подошла вплотную. Жар её кожи смешался с жаром бани. Я протянул руку и провёл ладонью по её бедру. Кожа была горячей и влажной.

— Маша… ты уверена? — спросил я, хотя член уже стоял колом.

— Заткнись и целуй меня, — она схватила меня за волосы и прижала к своей груди.

Я жадно взял в рот её сосок, услышал, как она резко выдохнула:

— Ох, блядь… да… вот так…

Её рука скользнула вниз, сорвала с меня простыню. Пальцы обхватили мой твёрдый ствол и медленно задвигались.

— Какой же он горячий… и большой, как я и помнила. Хочу его в рот.

Она опустилась на колени прямо на мокрый деревянный пол. Пар клубился вокруг нас. Маша посмотрела мне в глаза снизу вверх, высунула язык и медленно провела им по всей длине.

— Ммм… вкусный. Всё тот же.

— Ты точно монашка? — выдохнул я сквозь стон.

— Самая похотливая в епархии, — она хихикнула и разом взяла меня глубоко в рот. Горячие губы плотно обхватили, язык закрутился вокруг головки.

Я схватил её за мокрые волосы и начал осторожно трахать её в рот. Она не сопротивлялась, только громко чавкала и постанывала. Слюни текли по подбородку, капали на её груди.

— Глубже… давай, сестричка… возьми весь, — рычал я.

Она вытащила член, тяжело дыша, и засмеялась:

— Назови меня ещё раз сестричкой, и я кончу прямо здесь, без единого прикосновения.

Я поднял её, развернул спиной к себе и прижал к горячей стене бани. Она выгнула спину, раздвинула ноги.

— Вставь уже… я вся теку, слышишь?

Я провёл пальцами по её щёлке — она действительно была мокрой, горячей и дрожащей. Вошёл одним резким толчком. Маша громко застонала, вцепившись ногтями в дерево.

— О-о-о, Господи… как же хорошо! Глубже, милый… еби свою бывшую шлюшку-монашку!

Я долбил её сильно, ритмично. Звук мокрых шлепков разносился по парной. Её груди качались в такт, крестик бился о стену. Она вертела попкой, подмахивая и приговаривая сквозь стоны:

— Ещё… сильнее… я так долго ждала… ах, блядь, как же я тебя хотела!

Я почувствовал, как её киска начала сильно сжиматься. Маша закричала, тело затряслось. Она кончала долго, громко, прикусив губу, чтобы не разбудить весь монастырь.

Когда она обмякла, я вытащил член и развернул её лицом к себе.

— На колени. Хочу кончить тебе на язык.

Она послушно опустилась, открыла рот, высунула язык. Глаза блестели от удовольствия.

— Давай… обкончай свою монашку… всю мордочку…

Я не выдержал. Горячие струи спермы полетели ей на язык, на щёки, на грудь. Она ловила каждую каплю, глотала и смеялась от счастья.

Потом мы сидели на полке, обнявшись. Она вытирала лицо краем моего полотенца и шептала:

— Никому не расскажешь, что совратил монашку?

— Только если ты снова не подслушаешь.

Маша засмеялась и поцеловала меня в плечо.

— Тогда в следующий раз приходи в келью. Там есть чётки… очень удобные.