Жар дневного фасада и шпильки Натальи

— Ты уверен, что здесь? — Наталья Федоровна прижала меня к стене заднего фасада, и её новые лаковые туфли на двенадцать сантиметров каблуков без платформы звякнули по асфальту.

— Абсолютно, — прошептал я. — Только не отпускай.

Мы только что купили эти чулки и туфли в том же магазине. Дневной свет падал в щель между ролетами, пахло картоном и её духами. Нам обоим уже за тридцать.

— Тогда не дёргайся, — усмехнулась она. — Я хочу тебя в этих чулках. Прямо здесь.

— Да.

Она прижала меня лицом к себе, спиной к стене. Мои руки легли на её талию. Наталья Федоровна расстегнула ремень, и звук металла показался громче гудения холодильников из магазина.

— Ты красивая, — сказал я.

— А ты мой, — ответила она, и в этом не было приказа, только согласие, которое мы оба приняли.

Она застегнула страпон. Я слышал, как кожа шортов скрипит, как её чулки шуршат по каблукам.

— Если захочешь остановиться — скажи, — она провела ладонью по моему бедру.

— Не скажу.

Она смазала нас обоих, и её пальцы дрожали от возбуждения. Мы целовались долго, не торопясь, и дневной свет становился нежнее на её ресницах.

— Да, так, — выдохнула она. — Смотри мне в глаза.

Наталья Федоровна прижала меня к стене лицом к себе, обхватила мои бёдра руками и чуть приподняла, держа на весу. Я почувствовал, как её тело становится ближе, как напрягаются её пальцы, как глубокий вдох срывает её голос.

— Ты тяжёлый, — прошептала она, но смех оборвался стоном.

— Ты можешь, — ответил я.

Она вошла в мой задний проход мощным толчком, и стена за спиной приняла мой стон. Я выгнулся, упираясь ладонями в её плечи. Её бёдра были горячими, чулки пахли новой тканью, а лаковые туфли скользили по асфальту, оставляя мокрые полосы от смазки.

Она двигалась во мне медленно, глубоко, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, в кончиках пальцев, в горле, которое сжималось от рваного дыхания.

— Смотри, — шепнула она, и я поднял глаза. Её лицо было совсем близко, влажные пряди прилипли к вискам, глаза блестели в сумеречном свете. — Не отворачивайся.

Я и не мог. Каждое движение её бёдер, каждый раз, когда она подавалась вперёд, прижимая меня к стене, — я видел, как напрягаются её губы, как расширяются зрачки, как она кусает нижнюю губу, сдерживая стон.

— Быстрее, — выдохнул я.

— Не командуй, — усмехнулась она, но темп ускорился. Её ладони скользнули по моей груди, пальцы сжали соски, и я дёрнулся, застонав громче, чем хотел.

— Тише, — она прижалась губами к моему рту, почти заглушая звук. — Нас могут услышать.

Но сама дышала всё чаще, всё горячее. Её бёдра начали дрожать, и я чувствовал, как напряжение передаётся через её тело в моё, как она ищет опору, сжимая мои плечи.

— Я сейчас… — выдохнула она мне в губы.

— Да.

Она замерла на мгновение, и я почувствовал, как внутри меня пульсирует её тело — судорожно, сильно, почти больно. Она выгнулась, запрокинув голову, и из горла вырвался хриплый, сдавленный звук, который она утопила в моём плече, впившись зубами в ткань рубашки.

Я держал её, чувствуя, как дрожь проходит по её спине, как пальцы разжимаются и снова сжимаются на моей коже.

Она выдохнула, медленно, с хрипотцой, и подняла на меня глаза — мутные, влажные, счастливые.

— Теперь ты, — прошептала она и, не выходя из меня, начала двигаться снова.