Солёный мёд

— Ещё немного, Марк Андреевич... вот так, держите ровнее.

Алина стояла у меня за спиной, и её дыхание ложилось тёплой волной на шею — близко, слишком близко для секретарши, которая просто помогает боссу с соусом. Её пальцы обхватили мою руку поверх моей, направляя венчик. Кожа у неё была прохладной после ветра, а ладонь — твёрдой. Яхта качнулась, и я почувствовал, как её грудь на мгновение прижалась к моей спине сквозь тонкий шёлк блузки.

— Ты специально так близко? — спросил я, не оборачиваясь.

— Я просто слежу, чтобы вы не испортили мёд, — она отступила на полшага, и я сразу ощутил холод на месте, где только что было её тепло. — Вы вчера говорили про лимон. Тёртый, а не выжатый. Сок убьёт текстуру.

— Ты запомнила.

— Я всё запоминаю. Это моя работа.

За кормой шипела вода, где-то на палубе звякнул колокольчик, и в камбузе пахло мёдом, тимьяном и свежим хлебом. Я обернулся. Алина стояла у стойки, скрестив руки, и смотрела на меня с тем самым выражением — чуть насмешливым, чуть выжидающим, которое я ловил на себе весь последний месяц, но всегда списывал на воображение.

— Ты слышала вчерашний разговор, — сказал я. Не спросил.

Она не отвела глаз.

— Слышала.

Вот оно. Вчера, когда я думал, что она уже ушла на берег, я остался в кают-компании с Кириллом. И сказал вслух — пьяно, честно, глядя в стакан, — что схожу с ума от того, как она облизывает ложку. Что не могу работать, потому что думаю о том, как её губы смыкаются на чём-то, что я приготовил. Кирилл ржал и советовал «просто трахнуть её, а не страдать». А я ответил, что если хоть раз дотронусь — уже не остановлюсь.

— И что теперь? — я шагнул к ней. Один шаг, а между нами осталось полметра и вся эта жара, весь этот мёд, весь этот чёртов ветер.

— Теперь вы должны попробовать соус, — сказала она тихо. — Иначе переварю.

Она взяла ложку, зачерпнула янтарную гущу, поднесла к моим губам. Я не двинулся. Тогда она сама приложила ложку к своим губам — и медленно, глядя мне в глаза, слизала мёд. Кончиком языка, по краю, до самого донышка. Капля повисла на её нижней губе. Я стёр её большим пальцем. Она прикусила мой палец — не сильно, зубами, играя.

— Значит, не остановитесь, — прошептала она мне в рот.

Я поцеловал её прежде, чем она договорила. Мёд оказался на вкус как её кожа — солёный от пота и ветра, сладкий от тимьяна. Она застонала мне в губы, вцепилась в ворот моей рубашки, и мы вместе врезались в стойку — венчик покатился по полу, блюдо с хлебом накренилось, но я уже подхватил её за бёдра и посадил на разделочный стол. Она раздвинула колени, обхватила меня ногами. Юбка задралась.

— Марк... — выдохнула она, и это было первое, что она сказала мне «ты».

Я стянул с неё блузку через голову — пуговица отлетела, звякнула по кафелю. Лифчик был чёрный, кружевной, и я сорвал его одним движением, потому что руки уже не слушались. Её грудь легла мне в ладони — тяжёлая, тёплая, соски твёрдые, как камешки. Я наклонился и взял один в рот. Она запрокинула голову, стукнулась затылком о шкафчик и засмеялась — хрипло, счастливо.

— Тише, — прошептал я в её кожу. — На палубе матрос.

— Пусть смотрит. Мне плевать.

Я спустился ладонью по её животу, под юбку, и пальцы скользнули под резинку трусов. Она была мокрая — так, что я застонал. Горячая, скользкая, и когда я провёл по клитору, она дёрнулась всем телом и впилась ногтями мне в плечи.

— Вот такая ты в офисе, да? — прошептал я, нащупывая вход и вводя два пальца. Она сжалась вокруг них, подалась бёдрами вперёд. — Сидишь напротив меня, пишешь письма, а сама...

— А сама думаю, — выдохнула она, — как вы меня трахаете на этом столе.

Я вытащил пальцы, расстегнул ремень. Она потянулась помочь, но я перехватил её руки, прижал к столу, накрыл собой. Она была вся раскрытая, влажная, и когда я вошёл — медленно, до конца, — в камбузе стало очень тихо. Только вода за бортом и её дыхание, рваное, как у бегуньи на последнем метре.

— Господи... — прошептала она, и это прозвучало как молитва.

Я начал двигаться. Медленно, глубоко, до самого конца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня с каждым толчком. Стол скрипел под нами. Мёд из опрокинутой чашки растёкся по столешнице, лип к её локтю, и она, не глядя, облизала руку — и я чуть не кончил от одного этого вида.

— Быстрее, — попросила она, и я подхватил её под ягодицы, приподнял, вошёл под другим углом. Она вскрикнула, укусила себя за запястье, чтобы не разбудить команду.

— Скажи, как ты меня хочешь, — потребовал я, не сбавляя ритма.

— Всё... я хочу всё... — она обхватила моё лицо ладонями, посмотрела прямо, зрачки огромные. — Вы меня... ты меня...

Она не договорила — я почувствовал, как её тело сжалось, выгнулось дугой, и она кончила с долгим, придушенным стоном, глядя мне в глаза. Я держался ещё несколько секунд, а потом вошёл до упора и кончил вместе с ней, уткнувшись лбом в её шею.

Мы стояли так, тяжело дыша, пока яхта снова не качнулась, вернув нас в мир. Я вышел из неё, и Алина прижала ладонь к низу живота, будто пыталась удержать то, что осталось внутри.

— Соус переварился, — сказала она наконец.

Я засмеялся. Она тоже.

Утро встретило нас в маленьком порту — вода как стекло, солнце сквозь жалюзи, запах кофе из камбуза. Алина сидела на палубе в моей рубашке, накинутой поверх купальника, и держала чашку обеими руками. Я налил себе и сел напротив.

— Вчерашний мёд пропал, — сказал я.

— Не пропал, — она посмотрела на меня поверх чашки, и в её глазах снова было то самое выражение — насмешливое, выжидающее. — Просто теперь у него другой вкус.

Мы пили кофе и смотрели друг на друга украдкой, как люди, которые знают что-то, чего не знает весь остальной мир. Где-то на берегу кричали чайки. Впереди был долгий день, и я уже думал о том, что приготовлю ей на ужин.