Шторы примерочной

В примерочной пахло пылью, старой тканью и её духами — тёплыми, с ноткой ванили. За тонкой шторкой шуршало платье, и каждый звук отдавался у Марка в висках. Он видел только силуэт — изгиб бедра, тень между лопаток — и не мог отвести взгляд. Она знала. Она всегда знала, когда он смотрит.

— Ну как? — голос Леры из-за шторы звучал глухо. — Не подглядывай.

— Я и не смотрю, — соврал он, и шторка дёрнулась.

Лера выглянула, придерживая ткань у груди. Платье — тёмно-синее, с открытой спиной — сидело на ней так, что у Марка пересохло во рту. Она улыбнулась, медленно, будто пробуя на вкус его замешательство.

— А если и подсмотришь? — она шагнула назад, в полумрак кабинки. — Ты же друг Андрея. Тебе можно.

Марк сглотнул. Андрей — его лучший друг, её муж — остался на кассе, спорил о скидке. Две минуты, может, три. Этого хватило бы, чтобы сделать то, о чём он думал последние полгода.

— Лер, не надо...

— Чего не надо? — она приспустила молнию на спине, и платье скользнуло вниз, обнажив плечи. — Я просто покажу. Ты же не против? Ты же друг.

Он шагнул к шторке. Сердце бухало где-то в горле. Она потянула его за рукав рубашки, и он переступил порог кабинки. Здесь было тесно, пахло ею — уже не духами, а горячей кожей, мылом, чем-то ещё, от чего у него встало мгновенно.

— Закрой, — прошептала она, кивая на шторку.

Он задёрнул ткань, и мир сузился до зеркала в полный рост, до её спины, до тонкой полоски трусов, которую она не сняла, а лишь опустила чуть ниже, дразня.

— Андрей не узнает, — сказала она, глядя на его отражение. — Это будет наша тайна. Ты ведь умеешь хранить тайны?

Он не ответил. Вместо этого провёл ладонью по её позвонкам, сверху вниз, чувствуя, как она вздрагивает. Она выгнулась, подаваясь назад, к его паху, и он застонал сквозь зубы, когда её ягодицы прижались к его члену.

— Тесно, — выдохнула она. — Но мне нравится.

Он развернул её лицом к себе. Её глаза блестели, губы приоткрылись. Она взяла его за запястье и прижала его ладонь к своей груди — через тонкую ткань лифчика он чувствовал, как твердеет сосок.

— Хочешь? — спросила она, почти беззвучно.

— Хочу, — хрипло ответил он, и это слово сорвало последний тормоз.

Он припал губами к её шее, вдыхая запах, проводя языком по ключице, вниз, к вырезу платья. Она запрокинула голову, и её пальцы впились в его волосы. Где-то вдалеке голос Андрея — что-то про карту, про скидку — бился о стекло витрины, но не пробивал эту тесноту, этот жар.

— Сними, — прошептала она, дёргая его ремень. — Быстрее.

Он расстегнул брюки, и она тут же скользнула ладонью вниз, сжала его член, провела большим пальцем по головке. Из него вырвался стон — она зажала ему рот ладонью, прижавшись губами к уху.

— Тихо. Андрей услышит.

Она опустилась на колени, и зеркало показало всё: как она берёт его член в рот, как смотрит на него снизу вверх, не отрываясь, как её язык обводит головку, как она стонет вокруг него. Он вцепился в её плечи, сжимая до белых пальцев.

— Лера... — выдохнул он.

Она выпрямилась, облизнув губы. Развернулась, оперлась руками о зеркало, прогнулась в пояснице.

— Давай, — сказала она, глядя на его отражение. — Только быстро. И в жопу.

Он замер на секунду — от неожиданности, от её наглости. Но она уже тянула его к себе, и он понял, что не сможет отказать. Он провёл ладонью по её ягодицам, развёл их, и она закусила губу от предвкушения.

— Медленно, — попросила она. — Мне нравится медленно.

Он вошёл в неё медленно — дюйм за дюймом, чувствуя, как она сжимает его, как её спина выгибается от каждого миллиметра. Она застонала, прижавшись лбом к зеркалу, и он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя её дрожь.

— Ещё, — выдохнула она.

Он двинулся глубже, и зеркало задрожало от её ладоней. Она была тесной, горячей, и каждый толчок отдавался в нём электричеством. Она подавалась навстречу, шепча что-то бессвязное, и его руки скользили по её спине, сминая платье, которое она так и не сняла.

— Ты кончишь в меня? — спросила она, повернув голову. — Я хочу почувствовать.

Он ускорился, нависая над ней, вдыхая запах её волос. Андрей всё ещё говорил — теперь про возврат товара, кажется, — и звук его голоса делал всё это ещё острее, ещё запретнее.

— Да, — прохрипел Марк. — Да, Лера...

Она кончила первой — сжалась вокруг него так, что он чуть не кончил сразу, но сдержался, чувствуя, как её тело бьёт дрожь. Она выдохнула его имя, и он позволил себе отпустить — толкнулся глубже, до конца, и излился в неё, чувствуя, как она сжимает его, выжимая до последней капли.

Они стояли так секунду, другую — тяжело дыша, прижавшись лбами к холодному зеркалу. Потом она рассмеялась — тихо, счастливо.

— Твоя рубашка, — она коснулась его плеча. — Пуговица оторвалась.

Он посмотрел вниз — и правда. Она потянулась к сумочке, достала булавку, ловко заколола рубашку.

— Так даже лучше, — подмигнула она. — Скажешь, зацепился за витрину.

Шторка дёрнулась. Голос Андрея — ближе, громче:

— Лер! Ты там? Нашёл, что хотела?

Она накинула платье, поправила волосы, улыбнулась Марку — и шагнула к выходу.

— Да, милый! — её голос был ровным, как стекло витрины. — Уже иду. Только платье это возьму. Оно мне идёт.

Марк остался в кабинке, за шторкой, чувствуя, как она ещё хранит её тепло. Он слышал, как она целует Андрея, как они уходят к кассе. И знал, что это не последний раз.