Цветы в пыльных томах

Жара липла к коже, даже в полутёмной старой библиотеке. Я лежал на узкой кушетке между стеллажами, нога в гипсе, а её пальцы уже второй раз поправляли мне подушку под головой. Медсестра Лена. Взгляд её зелёных глаз задержался на моих губах дольше, чем нужно. Сердце стукнуло громче, чем старые часы на стене.

— Ты опять здесь, — шепнула она, хотя мы были одни. — Я давно мечтала… чтобы ты меня тронул. Просто молчала.

Её белый халат был застёгнут только на две нижние пуговицы. Под ним угадывалась тонкая блузка, облепившая грудь. Я протянул руку и провёл ладонью по её бедру, чувствуя, как ткань скользит вверх. Лена вздрогнула, но не отстранилась.

— Здесь? Прямо среди книг? — выдохнул я, уже чувствуя, как член твердеет под больничными шортами.

— Именно здесь, — ответила она хрипло. — Никто не придёт. Двери заперты… А я больше не могу ждать.

Её пальцы быстро расстегнули оставшиеся пуговицы халата. Тот с тихим шелестом упал на паркет. Блузка полетела следом, за ней лифчик. Грудь Лены была полной, соски уже твёрдыми от возбуждения. Я сел, насколько позволял гипс, и притянул её к себе. Она оседлала меня прямо на кушетке, юбка задралась до талии. Под ней оказались белые трусики, уже мокрые в промежности.

— Сними с меня всё, — прошептала она, наклоняясь. — Хочу чувствовать тебя кожей.

Я потянул резинку трусиков вниз. Они зацепились за колено, но Лена нетерпеливо дёрнула ногой, и кружево порвалось с лёгким треском. Мы оба засмеялись тихо, нервно. Её ладонь скользнула мне под шорты, обхватила твёрдый член и медленно провела вверх-вниз.

— Какой горячий… — выдохнула она. — Я столько ночей представляла, как он войдёт в меня здесь, среди этих пыльных цветов.

На полке прямо над нами стоял старый гербарий. Сухие лепестки роз и васильков слегка шелестели от нашего дыхания. Я взял один засушенный цветок и провёл им по её ключице, потом ниже, по соску. Лена выгнулась, прикусив губу.

— Не дразни… Войди уже в меня.

Она приподнялась, взяла мой член и медленно опустилась на него. Влагалище было горячим, тесным и невероятно мокрым. Мы оба застонали одновременно. Я схватил её за бёдра, чувствуя, как мышцы внутри неё сжимают меня при каждом движении.

— Глубже, — выдохнула Лена, начиная двигаться быстрее. Кушетка скрипела в такт. — Трахай меня сильнее… Я твоя.

Я толкался вверх, вбиваясь в неё резкими, напористыми движениями. Её груди подпрыгивали перед моим лицом, я поймал один сосок губами, слегка прикусил. Лена запрокинула голову, её длинные волосы рассыпались по плечам.

— Да… вот так… не останавливайся, — шептала она сквозь стоны. — Я кончу… скоро…

Мы поменяли позу. Она встала на четвереньки на кушетке, опираясь руками о спинку. Я, несмотря на гипс, устроился сзади и вошёл снова, на этот раз ещё глубже. Её упругая попка ударялась о мои бёдра с влажным шлепком. Пыльные книги вокруг дрожали от наших движений. Я взял с полки ещё один сухой цветок — маленький бутон мака — и провёл им по её позвоночнику, потом ниже, между ягодиц. Лена вздрогнула всем телом.

— Ох… это так… неправильно и так хорошо, — простонала она. — Быстрее, пожалуйста…

Я ускорил темп, держа её за талию. Её влагалище пульсировало, сжимая член всё сильнее. Запах старой бумаги, сухих цветов и её возбуждённого тела кружил голову. Лена начала дрожать, дыхание сбилось.

— Я сейчас… кончаю… — выкрикнула она почти беззвучно.

Её тело выгнулось, мышцы внутри судорожно сжались вокруг меня. Я не выдержал и тоже кончил, заполняя её горячим семенем. Мы замерли, тяжело дыша. Я медленно вышел, и по её бедру потекла тонкая струйка.

Мы легли рядом на узкой кушетке. Лена прижалась ко мне, положив голову на плечо. Её пальцы лениво перебирали лепестки засушенного цветка, который я так и не выпустил.

— Знаешь, — прошептала она, — я собирала эти гербарии ещё в медучилище. Каждый цветок — как тайна. А ты… стал моей самой большой тайной.

— И самой сладкой, — ответил я тихо, целуя её в висок. — Мы ещё вернёмся сюда?

— Обязательно, — улыбнулась она, проводя пальцем по моей груди. — Только в следующий раз я принесу свежие цветы… чтобы было чем украсить нас после.

Её голос стал совсем тихим, почти сонным. Мы лежали среди старых томов, окружённые запахом бумаги и сухих лепестков, и в этой запретной тишине всё казалось невероятно правильным.