Пятая годовщина

Трина стояла в ванной, глядя на кружку Эсмарха, которую Том держал в руках так бережно, будто это был букет роз.

— Ты уверен, что без этого никак? — голос дрожал. Она переступала с ноги на ногу, кутаясь в короткий халатик.

— Малыш, это просто водичка. Тёплая. Ты даже не почувствуешь. — Том погладил её по щеке. — Пять лет, Трин. Пять лет я мечтаю. Подари мне это.

Она закусила губу. Легла на бок на коврик, подтянула колени к груди. Том смазал наконечник вазелином.

— Дыши, девочка. Расслабься.

Первая струйка вошла — Трина вздрогнула, зашипела.

— Щиплет... Том, хватит...

— Потерпи чуть-чуть, ещё полкружки.

— Нет... нет, убери! — она всхлипнула, по щеке скатилась слеза. — Мне больно, правда больно!

— Ш-ш-ш, тише. Уже почти всё. Дыши ртом, как на йоге.

Он не остановился. Вода наполняла кишечник, низ живота тянуло, скручивало спазмом. Трина тихонько плакала, зарываясь лицом в согнутый локоть.

— Всё, всё, умница моя. Теперь всё выйдет.

Она доковыляла до унитаза, всё вышло. Унизительно, мокро, противно. Но Том уже вёл её в спальню.

— Ложись на спину, ножки согни.

— Не хочу больше, пожалуйста...

— Ш-ш. Я только поласкаю тебя. Как ты любишь.

Он лёг между её ног, припал губами к клитору. Тёплый язык заскользил по набухшей горошине. Трина выгнулась, всхлипнула уже по-другому. Пальцы зарылись в его волосы.

— Ох... вот так...

Он лизал медленно, дразняще, пока её бёдра не начали подрагивать. Тогда смочил палец слюной и осторожно прижал к сжатой розетке.

— Нет! — дёрнулась она.

— Тише, тише. Я медленно. Очень медленно.

Палец надавил, проскользнул внутрь на одну фалангу. Трина вскрикнула, сжалась так, что он едва мог пошевелиться.

— Больно! Убери!

— Дыши, Трин. Не зажимайся. Ты сама себе делаешь больно.

Второй палец лёг рядом. Он надавил, растягивая.

— Не надо... не надо, пожалуйста! — она уже рыдала в голос, по лицу текли слёзы, подушка намокла.

Том молчал. Его пальцы упрямо продвигались глубже, разводя тугое кольцо. Трина извивалась, пыталась отползти, но он держал её за бедро.

— Потерпи, девочка. Сейчас станет легче. Ты сама почувствуешь.

— Я не хочу! Мне больно! Том, пожалуйста, остановись!

Он наклонился и снова коснулся языком клитора. Не переставая двигать пальцами.

— Вот так... лови своё удовольствие. Не сопротивляйся.

Сквозь слёзы, сквозь жжение и распирание она вдруг почувствовала, как низ живота сладко заныл. Тело предавало её. Клитор пульсировал под его языком, а внутри два пальца уже двигались свободнее.

— Вот видишь, — прошептал Том. — Ты уже принимаешь меня.

Он повернул пальцы, надавил на переднюю стенку. Трина всхлипнула и выгнулась — на этот раз от острого, неожиданного удовольствия.

— Что... что это?..

— А вот это, — он улыбнулся, — твоя точка. Ради неё всё и затевалось.

Дальше три пальца, это больнее. Удовольствия никак...

Он вытащил пальцы, и Трина облегчённо всхлипнула, решив, что всё закончилось. Но Том лишь смочил ладонь лубрикантом из тюбика, который заранее положил на тумбочку.

— Нет... не надо больше, — прошептала она, глядя на него сквозь мокрые ресницы.

— Надо, малыш. Мы только начали.

Три пальца прижались к растянутому входу. Трина замотала головой, вцепилась в простыню.

— Том, я правда не могу... не влезет...

— Влезет. Ты уже мягкая. Дыши.

Он толкнул. Пальцы вошли разом, до середины. Трина закричала — коротко, сдавленно, будто её ударили. Внутри всё горело, распирало, как будто в неё заталкивали раскалённый шар.

— Больно! Больно, прекрати!

— Тише, тише. Я не двигаюсь. Просто привыкни.

Она дышала рвано, всхлипывая. Слёзы катились по вискам, солью затекали в уши. Том смотрел на неё внимательно, почти нежно.

— Вот так. Умница. Теперь я чуть-чуть подвину.

Любое движение отзывалось тупой, глубинной болью. Не острой — хуже. Ноющей, тянущей, как будто её разрывали изнутри медленно и неотвратимо. Трина выла в подушку, кусала наволочку.

— Я не могу... пожалуйста, вынь... я сделаю всё, что хочешь, только не это...

— Ты уже это делаешь, девочка.

Он провёл свободной рукой по её животу, по дрожащему бедру. Пальцы внутри раздвинулись, растягивая тугое кольцо ещё шире. Трина вскрикнула и попыталась сомкнуть ноги, но Том навалился коленом, удерживая её.

— Расслабься. Чем больше ты зажимаешься, тем больнее. Ты же сама понимаешь.

— Я не могу... не могу расслабиться, когда ты меня разрываешь!

— Не разрываю. Растягиваю. Это разные вещи.

Он повернул запястье, и Трина взвыла. Тело выгнулось дугой, пятки застучали по матрасу. Ничего, кроме боли. Той самой точки, о которой он говорил, больше не было — только жжение, распирание, спазмы.

— Хватит... хватит, я умираю...

— Не умираешь. Ты отлично справляешься.

Он вытащил пальцы. Трина обмякла, задышала часто-часто, как загнанный зверёк. Но облегчение длилось секунды. Том встал на колени между её ног, спустил боксеры. Член стоял, тёмный, тяжёлый, с блестящей от смазки головкой.

— Нет, — прошептала Трина. — Нет, нет, нет...

— Да. Сейчас ты примешь меня целиком.

Он приставил головку. Надавил. Трина закричала, вцепившись в его плечи, ногтями раздирая кожу.

— Не лезет! Не лезет, перестань!

— Лезет. Просто медленно.

Он толкал — по сантиметру, по миллиметру, неумолимо. Кольцо мышц сжималось вокруг него, сопротивляясь, но уступая. Трина выла в голос, уже не сдерживаясь. Боль была такой, что темнело в глазах, звенело в ушах.

— Том, пожалуйста... я не выдержу...

— Выдержишь. Ты сильная девочка.

Он вошёл до конца и замер. Трина дрожала всем телом, губы побелели, по лицу сплошным потоком текли слёзы. Внутри всё пульсировало, горело, как будто её посадили на кол.

— Вот и всё, — выдохнул Том. — Я внутри. Чувствуешь?

— Больно... — только и смогла она.

— Знаю, малыш. Сейчас начнёт отпускать.

Он не двигался, давая ей привыкнуть. Гладил её бёдра, целовал мокрые щёки, шептал что-то успокаивающее. Но Трина слышала только стук собственного сердца и звенящую, разрывающую боль внизу.

— Я сейчас начну двигаться. Медленно.

— Нет...

— Да.

Первый толчок — и она закричала опять. Второй — захлебнулась криком. Том держал её за талию, входя и выходя, растягивая её снова и снова. Каждое движение — волна боли от поясницы до самых рёбер. Трина уже не просила — только выла, уткнувшись в его шею, вцепившись в него, как в единственную опору.

Том всю ночь мучал попку трины. Трина плакала, умо...

Том двигался медленно, но каждый толчок отдавался в ней глухой, ноющей болью. Трина лежала под ним, вцепившись в простыню так, что побелели костяшки, и пыталась дышать. Но воздух застревал в горле, когда он входил до конца.

— Ну вот, — шептал он, целуя её мокрую щеку. — Ты уже принимаешь меня. Чувствуешь?

— Больно... — выдыхала она.

— Скоро перестанет.

Но не переставало. Каждый толчок растягивал её снова, и снова, и снова. Том набрал темп, ритмично двигаясь, и Трина вскрикивала в такт его движениям. Слёзы капали с подбородка на грудь, она кусала губы до крови.

— Том... пожалуйста... я не могу больше...

— Можешь, — он сжал её бёдра сильнее, входя глубже. — Ты такая тёплая. Такая тесная.

Она почувствовала, как его пальцы впиваются в её ягодицы, раздвигая их шире. Он наклонился, прикусил мочку уха.

— Я сейчас кончу, — выдохнул он. — Куда?

— Не знаю... только вынь...

— Нет. Я хочу наполнить тебя.

Трина застонала — от боли, от бессилия. Он ускорился, вколачиваясь в неё с глухими шлепками. Трине казалось, что её разрывает на части. Она слышала своё собственное хриплое дыхание, смешанное с его стонами.

— Да... да... сейчас...

Том напрягся, выгнулся, и она почувствовала, как внутри разливается горячая влага. Сперма заполняла её, тёплая и липкая, как будто в неё залили кипяток. Трина вздрогнула от неприятного ощущения — что-то вроде клизмы, только хуже. Она чувствовала, как пульсирует его член, выпуская последние капли.

Он замер, тяжело дыша, и медленно вышел. Трина сжалась, чувствуя, как сперма начинает вытекать из неё на простыню. Том погладил её бедро, поцеловал в плечо и перекатился на спину.

— Ты молодчина, — пробормотал он и почти сразу провалился в сон.

Наутро трина обнаружила кровь из попки. Со слезами...

Утро началось с тупой, ноющей боли внизу живота. Трина попробовала перевернуться на бок и зашипела — задница горела огнём, как будто по ней прошлись наждачной бумагой. Том ещё спал, раскинувшись по кровати, и его храп раздражал, накатывая волной тошноты.

Она с трудом поднялась, дошла до ванной и замерла перед зеркалом. Бледная, с кругами под глазами, а когда повернулась и посмотрела на себя сзади — всхлипнула. Вокруг ануса всё было красным, припухшим, а на белье темнело бурое пятно. Она потрогала его пальцем — палец стал алым. Кровь.

У неё задрожали колени. В груди поднялась волна паники, перехватило горло. Она села на край ванны и заплакала, тихо, в ладони, чтобы не разбудить Тома. Он ведь сказал, что всё будет хорошо. Он сказал, что сможет. А теперь она истекает кровью, и страшно даже подумать, что там внутри.

К врачу она пошла одна. В регистратуре ей дали направление к гинекологу — молодой женщине с короткой стрижкой и внимательными глазами. Трина сидела в очереди, сжимая в руках край куртки, и смотрела на свои колени. Внутри всё будто замерло от страха. Она слышала, как в кабинете что-то звякнуло, и вздрогнула.

— Проходите, — позвал голос.

Трина вошла. Врач, девушка с бейджем «Вероника Андреевна», жестом указала на кресло.

— Раздевайтесь ниже пояса, ложитесь. Что случилось?

Трина молчала, пока стягивала джинсы. Потом выдохнула, не глядя на врача:

— Вчера... ну, был анальный секс. Первый раз. И сейчас у меня кровь. Из... оттуда.

Вероника Андреевна кивнула, лицо у неё не изменилось:

— Ложитесь, сейчас посмотрим. Ноги на упоры, расслабьтесь.

Врач вставляла анальный расширитель. Трина кричала...

— Ноги на упоры, — повторила Вероника Андреевна. — Я понимаю, что страшно, но мне нужно посмотреть.

Трина неловко забралась в кресло, стараясь не смотреть на металлические приспособления, блестящие под лампой. Она развела колени, и холод сразу пробрался до костей. Врач надела перчатки, смазала пальцы гелем.

— Сначала осмотрю пальцем. Скажите, если будет очень больно.

Палец вошёл легко, даже неожиданно. Трина выдохнула — показалось, что пронесло. Но Вероника Андреевна нахмурилась, что-то изучая.

— Так, вижу надрыв. Небольшой, но есть. И спазм сфинктера. Сейчас мне нужно ввести расширитель, чтобы оценить глубину повреждения.

— Это... больно будет? — Трина сжала подлокотники.

— Процедура без анестезии, к сожалению. Обезболивание снижает чувствительность тканей, я могу не заметить серьёзный разрыв. Потерпите, это займёт пару минут.

Трина зажмурилась. Она услышала звон металла — врач взяла что-то со столика. Потом холодное прикосновение к анусу — смазка, скользкая и неприятная. Трина вцепилась пальцами в кожаные подлокотники.

— Начинаю, — сказала Вероника Андреевна. — Расслабьтесь. Медленно дышите.

Трина попробовала. Правда попробовала. Но когда металлический наконечник коснулся входа, всё её тело сжалось от страха.

— Не сжимайтесь, — строго сказала врач. — Чем больше сопротивляетесь, тем больнее.

— Я стараюсь, — выдохнула Трина.

Расширитель начал входить. Сначала просто давяще, как будто ей вставили большой палец. Потом шире. Трина почувствовала, как стенки растягиваются, и невольно втянула воздух сквозь зубы.

— Терпите, — сказала Вероника Андреевна.

Трина пытается терпеть и не сжиматься, плачет. Вра...

Расширитель вошёл глубже, и Трина вздрогнула всем телом. Холодный металл растягивал её изнутри, давил на что-то такое, о существовании чего она даже не подозревала. Внизу живота разливалась тупая, ноющая боль, отдающая в поясницу.

— Так, вижу два разрыва. Один на три часа, второй на семь. Неглубокие, но их нужно зашивать. Иначе будет кровотечение при следующем стуле, — голос Вероники Андреевны звучал спокойно, буднично, как будто она обсуждала погоду.

— Зашивать? — Трина приподняла голову, и в глазах у неё потемнело. — Как... зашивать?

— Наложу пару швов. Обезболю лидокаином. Это не страшно, но неприятно. Сейчас главное — чтобы вы не двигались.

Трина закусила губу. Из глаз покатились слёзы — не от боли, а от бессилия. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которую ругают за то, что она испачкала платье. Только испачкала она не платье, а своё тело.

— Я не могу... — прошептала она. — Пожалуйста, не надо.

— Трина, слушайте меня, — Вероника Андреевна наклонилась ближе, и её лицо стало мягче. — Я понимаю, что страшно. Но если я не зашью, раны будут заживать долго и могут воспалиться. А потом вам будет только хуже. Мне очень жаль, что так вышло.

Трина всхлипнула, размазывая слёзы по щекам. У неё задрожал подбородок, и она кивнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Хорошо... делайте... — голос сорвался.

— Сейчас я введу обезболивающее. Это будет укол. Потерпите, — врач взяла шприц.

Трина почувствовала холодный укол возле ануса, потом ещё один. И ещё. Кожа вокруг онемела, и боль от расширителя стала приглушённой, ватной. Но страх остался — он сидел глубоко внутри, сжимал горло.

— Я ввожу расширитель глубже. Не шевелитесь, — предупредила Вероника Андреевна.

Обезболивающе очень плохо действует и трина чувств...

Обезболивание будто и не работало. Трина чувствовала, как игла прокручивается в её тканях, как нить протаскивается сквозь разорванную плоть. Каждый стежок отдавался острой, режущей болью, от которой темнело в глазах и подкатывала тошнота.

— Ай... — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста... ещё...

— Я знаю, милая, знаю, — голос Вероники Андреевны звучал непривычно мягко, почти как у матери. — Остался один стежок. Самый глубокий. Потерпи.

Трина зажмурилась, вцепившись в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки. Она чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое — кровь, смешанная со смазкой.

Игла вошла снова. Трина закричала — коротко, хрипло, не в силах сдержаться. Боль была невыносимой, как будто внутрь ей вонзили раскалённую проволоку. Она выгнулась на кресле, и врач прижала её бедро ладонью.

— Тише, тише. Я почти закончила. Ещё секунда.

Трина слышала, как скрипит её собственная кожа под руками врача, как хлюпает кровь. Потом что-то щёлкнуло — игла вышла. Всё закончилось.

— Всё, готово, — Вероника Андреевна выпрямилась и выдохнула. — Сейчас я уберу расширитель. Будет немного неприятно.

Трина почувствовала, как металл медленно выскальзывает. Неприятно — это было слабо сказано. Ей казалось, что её выворачивают наизнанку. Когда наконец стало пусто, она обмякла, как тряпичная кукла.

— Молодец, — врач погладила её по колену. — Справилась. Сейчас я обработаю раны антисептиком и дам повязку.

Трина открыла глаза. Потолок кабинета был белым, с едва заметными трещинами. Она смотрела на них и пыталась дышать ровно. Слёзы всё ещё текли по вискам, затекая в уши.

— Вероника Андреевна... — голос у неё был хриплый, чужой. — Спасибо вам.

Врач сказала, что надо обрабатывать швы в течение ...

Вероника Андреевна закончила обработку и отступила на шаг, стягивая перчатки. Трина всё ещё лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как между ног пульсирует тупая, ноющая боль.

— Вам нужно будет приходить каждый день в течение недели, — врач села за стол и открыла карту. — Я буду вводить расширитель и обрабатывать швы. Это необходимо, чтобы раны заживали правильно и не воспалились.

Трина приподнялась на локтях. Лицо у неё было мокрым от слёз, волосы прилипли к вискам.

— Каждый день? — переспросила она с ужасом. — Вы хотите сказать... каждый день это кресло?

— Да. И поверьте, я тоже не в восторге, — Вероника Андреевна посмотрела на неё поверх очков. — Но по-другому нельзя. Швы обрабатываются только изнутри. И никакого анального секса, пока не заживёт. Хотя бы две недели.

Трина медленно спустила ноги с кресла. Они дрожали, как после долгой пробежки. Она натянула трусы, потом джинсы — каждое движение отдавалось саднящей болью в заднем проходе.

— Я... я не знала, что всё так серьёзно, — прошептала она. — Я просто хотела попробовать что-то новое. А он...

— Мне не нужно знать подробности, — перебила её врач. — Но я обязана сказать: если мужчина не считается с вашими ощущениями, это не эксперимент. Это насилие. И вы вправе обратиться в полицию.

Трина покачала головой, закусив губу. Нет, она не пойдёт в полицию. Макс не хотел сделать ей больно, он просто увлёкся. Она сама просила его не останавливаться.

— Во сколько мне приходить завтра? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— К девяти утра. И постарайтесь не есть плотно перед процедурой.

Трина рыдает от страха, она не выдержит всю неделю...

Трина не спала всю ночь. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней всплывал белый потолок кабинета, холодный металл и эта тянущая, выворачивающая боль. Она ворочалась, сжимала подушку, но страх сидел под рёбрами, как заноза. Внутри всё болело — тупо, ноюще, напоминая о себе при каждом движении.

Утром она стояла перед дверью кабинета гинекологии и не могла заставить себя нажать на ручку. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как внутри кто-то разговаривает — голос Вероники Андреевны, спокойный, ровный. Потом шаги. Дверь открылась, и вышла женщина с бумажным стаканчиком в руках.

— Заходите, — крикнули из кабинета.

Трина переступила порог. Ноги её не слушались, колени подгибались. Она остановилась у двери, вцепившись в косяк, и посмотрела на врача — та сидела за столом, заполняя какие-то бумаги. На ней был белый халат, распахнутый на груди, под ним — тёмно-синяя водолазка. Тёмные волосы собраны в низкий пучок, из которого выбилась одна прядь.

— Раздевайтесь, — Вероника Андреевна кивнула на ширму, не поднимая глаз. — Трусы снимите, лягте на кресло.

Трина не сдвинулась с места. Она стояла, сжимая край куртки, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы. Она не хотела плакать, но ничего не могла с собой поделать.

— Вероника Андреевна... — голос сорвался. — Я... я не могу. Я не выдержу. Пожалуйста... пожалуйста, придумайте что-нибудь другое.

Врач подняла голову. Очки в тонкой оправе, тёмные глаза, внимательные и усталые. Она смотрела на Трину, на её трясущиеся плечи, на мокрые дорожки от слёз на щеках — и молчала.

Врач аккуратно обняла трину, завела в кабинет, усп...

— Трина, — врач встала из-за стола, обошла его и оказалась совсем близко. От неё пахло антисептиком и чуть заметно — кофе. — Дыши. Смотри на меня.

Она осторожно взяла Трину за плечи, и та, не выдержав, ткнулась лбом в тёплую ткань халата. По лицу потекли слёзы, она шмыгнула носом, чувствуя, как пальцы Вероники Андреевны гладят её по спине, между лопаток.

— Я знаю, что больно, — голос врача стал ниже, мягче. — Но если мы запустим, станет хуже. Очень хуже. Там, внутри, сейчас всё воспалено, и если не обрабатывать...

— Я понимаю, — Трина всхлипнула, вытирая лицо ладонью. — Просто... я боюсь этого кресла. Оно такое холодное, и эти железки...

— Боишься, — кивнула Вероника Андреевна. — А я рядом. Буду делать всё медленно, аккуратно. Ты скажешь — я остановлюсь. Договорились?

Трина подняла мокрые глаза. Врач смотрела на неё серьёзно, без жалости, но с тёплой решимостью. Трина кивнула.

— Сними куртку и джинсы. Я пока подготовлю инструменты.

Трина стянула куртку, повесила на спинку стула. Пальцы не слушались, расстёгивая пуговицу на джинсах. Она их спустила, оставшись в тонких трусах, и замерла.

— Трусы тоже снимай, — не оборачиваясь, сказала врач. — И ложись на кресло. Ноги на подставки.

Трина сжала зубы, стащила бельё и, прикрываясь рукой, забралась на кресло. Холодная кожа обожгла голые ягодицы. Она легла, развела ноги, поставила их на металлические подставки, и закрыла глаза.

— Я сейчас поставлю расширитель, — Вероника Андреевна подошла сбоку, и Трина почувствовала, как её колено толкнуло кресло. — Он небольшой. Ты уже знаешь, как это бывает.

— Я помню, — выдохнула Трина, вцепившись в край кресла.

Ирине больно, гораздо больнее чем вчера. Врач дела...

Первый день был самым страшным. Второй — самым болезненным. Врач сказала, что воспаление усилилось, что ткань стала ещё более отёчной и чувствительной. Трина лежала на кресле, вцепившись в холодные поручни так, что костяшки пальцев побелели, и слушала собственное дыхание — рваное, поверхностное, со свистом.

Вероника Андреевна надела перчатки, смазала инструмент гелем и подошла ближе.

— Сейчас будет больно, — предупредила она, и в голосе её появилась странная хрипотца. — Сильнее, чем вчера. Но я буду медленно. Ты скажешь, если совсем невмоготу.

Трина кивнула, закусив губу, и почувствовала, как холодный металл коснулся входа в её тело. Мышцы сжались мгновенно, сопротивляясь, и врач остановилась.

— Расслабься, — прошептала она, положив свободную ладонь на внутреннюю часть бедра Трины. Кожа к коже, пальцы тёплые и уверенные. — Дыши глубоко. Вдох... выдох...

Трина попыталась. Вдох — солёный запах кабинета, выдох — сквозь сжатые зубы. Врач погладила её по бедру, широкими круговыми движениями, и Трина почувствовала, как напряжение чуть отпускает мышцы.

— Вот так, умница, — голос Вероники Андреевны стал ниже, почти бархатным. — А теперь я ввожу.

Металл скользнул внутрь. Трина зашипела сквозь зубы, выгнулась дугой, но врач не остановилась — она продвигала инструмент медленно, очень медленно, вращая его на миллиметры. Боль была тупой, рвущей, она расползалась от низа живота к пояснице, заставляя Трину хватать ртом воздух.

— Терпи, — врач наклонилась ближе, её дыхание коснулось лица Трины. — Я знаю, что больно. Я вижу. Но ещё чуть-чуть.

Трина слушается врача, терпит жуткую боль

Трина выдохнула сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по вискам стекает пот. Врач медленно, миллиметр за миллиметром, продвигала расширитель глубже. Боль была острой, режущей, она раздирала изнутри, и Трина застонала, вцепившись в поручни так, что кожа на ладонях натянулась до белизны.

— Тихо, тихо, — Вероника Андреевна замерла, давая телу привыкнуть. — Я знаю. Я знаю, что больно. Но ты справляешься, слышишь меня? Ты очень смелая.

Трина кивнула, не в силах говорить. Слёзы снова подступили, но она закусила губу до металлического привкуса крови. Врач смотрела на неё сверху вниз, и в тёмных глазах мелькнуло что-то странное — не жалость, не профессиональное внимание. Жар. Трина не успела понять, что это было, потому что боль снова рванула низ живота.

— Ещё чуть-чуть, — прошептала врач, и её пальцы на бедре Трины сжались крепче. — Вот так. Дыши.

Трина дышала. Рвано, со всхлипами, но дышала. Расширитель вошёл до конца, и Вероника Андреевна закрепила его, откинулась назад, рассматривая свою работу. Трина чувствовала себя жалкой и голой — ноги разведены, колени дрожат, холодный воздух кабинета щиплет кожу.

— Хорошо, — врач сняла перчатки, бросила их в раковину и подошла ближе, к голове Трины. — Теперь нужно подождать. Полежи так минут десять. Я буду рядом.

Она села на стул рядом с креслом, взяла руку Трины в свою. Пальцы врача были тёплыми, сухими, и Трина вцепилась в них, как в спасательный круг. Боль не отпускала, она пульсировала внутри, но стала глуше, привычнее.

— Вероника Андреевна... — Трина открыла глаза, встретилась с внимательным взглядом. — А почему вы... почему так со мной возитесь? Другие врачи сказали бы просто «терпи».

Врач продолжает процедуры, трине больно постоянно....

— Может, потому что мне не всё равно, — Вероника Андреевна пожала плечами, но пальцы её на запястье Трины чуть дрогнули. — Или потому, что ты у меня единственная, кто так стойко терпит. Обычно пациентки уже к третьему разу начинают ныть, просить обезболивающее, проситься к другому врачу... А ты лежишь и молчишь. Только глаза мокрые.

Трина слабо улыбнулась. Боль начала отпускать — или просто она привыкла. Расширитель внутри ощущался как чужеродный предмет, но уже не огнём, а тупой тяжестью.

— Мне кажется, я забыла, что значит «не больно», — прошептала она.

Врач накрыла её ладонь своей, погладила большим пальцем по костяшкам.

— Я сделаю всё, чтобы это прошло. Обещаю.

---

Домой Трина шла, держась за стены. Автобус трясло, и каждый толчок отдавался внизу живота тупой вспышкой. Она закусила губу, прикрыла глаза, пережидая. На своей остановке вышла, хромая, и медленно побрела к подъезду.

В квартире горел свет.

Трина замерла с ключом в замке. Сердце ёкнуло. Она толкнула дверь и увидела Тома — он стоял на кухне в одних джинсах, с бокалом вина в руке.

— Сюрприз, — он улыбнулся, но улыбка сползла, когда он разглядел её лицо. — Господи, ты чего такая бледная?

Трина прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной, не решаясь подойти ближе.

— Вернулся, — проговорила она, пытаясь улыбнуться. — Я думала, ты в пятницу.

— Сдал всё досрочно. Хотел сделать тебе приятное. — Том поставил бокал, подошёл к ней, обнял. Трина вдохнула знакомый запах — его кожа, его одеколон, тёплый, домашний. Она прижалась щекой к его груди и закрыла глаза. — Ты дрожишь. Что случилось?

Трина рассказала мужу про процедуры. Она очень боя...

Трина замялась, чувствуя, как его руки скользят по её спине, притягивая ближе. Она уткнулась лбом в его ключицу, собираясь с мыслями.

— Я была у врача, — наконец выдохнула она. — Ты же знаешь, что у меня после той операции всё болит... Она делает мне процедуры. Расширение. Это... это больно, Том. Очень больно.

Он слушал молча, а потом отстранился, заглядывая ей в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то странное — не сочувствие, а интерес. Он чуть прищурился, погладил её по щеке.

— Расширение, значит... — медленно проговорил он. — Я думал, это для тех, кто хочет, чтобы было наоборот. Чтобы туда входило больше.

Трина вздрогнула. Она знала этот тон. Когда Том говорил так, он уже что-то придумал, уже прокручивал в голове какую-то свою идею, и остановить его было почти невозможно.

— Том, не начинай, — тихо попросила она. — Мне правда больно. Я не хочу сейчас ничего...

— Я знаю, знаю, — он прижал её к себе крепче, целуя в макушку. — Я не буду тебя трогать. Просто полежим.

Он увёл её в спальню, уложил на кровать, сам лёг рядом, обняв со спины. Трина почувствовала, как его член упирается ей в ягодицы — твёрдый, напряжённый, но он не двигался, просто лежал, дыша ей в затылок. Она расслабилась, закрыла глаза. Боль постепенно отпускала, тело обмякало.

— А что врач говорит? — его голос был низким, вкрадчивым. — Что, если не поможет?

— Говорит, поможет. Надо просто потерпеть.

— А если... — он запнулся, и Трина почувствовала, как его рука скользнула по её животу, ниже. Она напряглась, но он не стал лезть в трусики, просто поглаживал кожу над ними. — Если твоя врач ошибается, и тебе нужно не это?

— А что мне нужно?

Том говорит про фистинг. Начнут сегодня с двух пал...

Том молчал несколько секунд. Его рука лежала неподвижно на её животе, тяжёлая и тёплая. Трина чувствовала, как подушечки его пальцев чуть давят на кожу, будто пробуя её на ощупь.

— Помнишь, я тебе рассказывал про один клуб? — наконец сказал он, и голос его стал ниже, глуше. — Ещё до того, как мы съехались. Там делали такие штуки... Ну, в смысле, не в клубе, а некоторые девчонки рассказывали.

— Том, я сейчас не в том состоянии, чтобы слушать про твои похождения.

— Да нет, ты не поняла. — Он приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. В полумраке спальни его глаза блестели, и Трина вдруг почувствовала, что этот блеск — не просто интерес. Это азарт. — Там был один мужик, который своей девушке помогал... ну, в общем, ему не нужен был его член. Он её растягивал руками. Она говорила, что после этого всё остальное — как пальцем в масло. И ей больше не было больно. Вообще.

Трина замерла. Она слышала про фистинг, конечно. Но всегда считала это чем-то из разряда порно, не имеющим отношения к реальной жизни.

— Ты предлагаешь, чтобы я... — она не договорила.

— Я предлагаю, чтобы мы попробовали. — Том сел на кровати, повернулся к ней. Лицо его было серьёзным, даже напряжённым. — Смотри, врачиха твоя делает тебе расширителями, да? А ты мне говорила, что это больно. А что, если дело не в том, чтобы расширять, а в том, чтобы учиться расслабляться? Это как мышцы тренировать. По чуть-чуть, каждый день.

— И ты будешь моим тренером? — усмехнулась Трина, но усмешка вышла кривой.

— А почему нет? — Том пожал плечами. — Я люблю тебя. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. И если для этого нужно, чтобы я... — он запнулся, подбирая слова, — ...помог тебе привыкнуть. То я готов.

Том не спрашивая больше трину, начал ласкать её па...

Том не стал спрашивать её согласия словами. Он просто посмотрел на неё — долгим, тёмным взглядом — и медленно, очень медленно стянул с неё трусики. Трина замерла, но не оттолкнула его. Она смотрела, как он наклоняется, как его пальцы — сильные, с коротко стриженными ногтями — ложатся на её внутреннюю сторону бедра.

— Только два, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Сегодня только два.

Она кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Его палец скользнул по её складкам — сухо, осторожно, будто пробуя дорогу. Трина выдохнула, раздвигая ноги чуть шире. Он увлажнил пальцы слюной, потом опустил руку ниже, и первый палец вошёл в неё медленно, по миллиметру.

Трина зажмурилась. Внутри было тесно, но не больно — скорее, странно. Она привыкла к боли за последние недели, и это ощущение — не боли, а давления — сбивало её с толку. Том двигался медленно, почти не вынимая пальца, просто массируя её стенки изнутри.

— Второй, — сказал он, и она почувствовала, как он пристраивает рядом ещё один.

— Постой... — выдохнула она.

— Тсс. Просто дыши. Расслабься.

Он ждал, пока она перестанет сжиматься, и только потом начал проталкивать второй палец. Трина ощутила, как внутренние мышцы растягиваются, как что-то в ней сопротивляется, но Том не давил — он просто держал пальцы неподвижно, давая ей привыкнуть.

— Больно? — спросил он, наклоняясь и целуя её колено.

— Почти нет, — удивлённо ответила она. — Странно. Но не больно.

На следующий день три пальца было больно принимать...

— Ох... нет... стоп, стоп...

Трина сжалась, вцепившись пальцами в простыню. Том замер, но не убрал руку — три его пальца застряли в ней наполовину, растягивая вход до предела. Она чувствовала, как её мышцы конвульсивно сжимаются, пытаясь вытолкнуть чужое тело наружу, и от этого давления становилось только больнее.

— Дыши, — сказал он спокойно. — Не сжимайся. Ты сама себя зажимаешь.

— Я не могу, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Том, убери... убери, пожалуйста...

— Не уберу. — Его голос был твёрдым, но не злым. — Если уберу, завтра будет так же. Надо протолкнуться через это.

Она почувствовала, как его свободная рука легла ей на живот — не для ласки, а чтобы придержать её, не дать выгнуться и убежать. Трина всхлипнула, но не от боли — от злости на себя. Какого чёрта она вообще согласилась на это? Врач же сказала — расширители, постепенно, никакой самодеятельности. А она лежит здесь, раздвинув ноги, и позволяет Тому растягивать её, как резиновую куклу.

— Тсс... — Он наклонился и поцеловал её в живот, чуть выше собственной руки. — Слышишь? Уже легче. Ты расслабилась на секунду, и пальцы прошли глубже.

Трина прислушалась к своим ощущениям. Действительно — боль начала отпускать, превращаясь в тянущее, почти приятное чувство наполненности. Она осторожно выдохнула.

— Так, — сказал он. — Теперь я немного подвинусь. Просто чуть-чуть. Если будет больно — скажи.

Он начал медленно извлекать пальцы, и Трина почувствовала, как её мышцы с облегчением смыкаются за ними. Но не успела она перевести дух, как он снова начал вводить их — так же медленно, но теперь чуть глубже, чуть увереннее.

— Вот так, — пробормотал он. — Видишь? Уже не так туго.

Трине больно, она плачет. Том вставляет три пальца...

Трина всхлипнула, но уже не так отчаянно. Боль отступила на второй план, уступая место странному, тянущему ощущению — будто её тело учится принимать что-то новое. Том двигался медленно, почти не вынимая пальцев, просто массируя её изнутри лёгкими круговыми движениями. Она чувствовала, как его пальцы нащупывают что-то внутри, и от этого по низу живота разливалось тепло.

— Вот здесь, — прошептал он, нажимая чуть сильнее. — Чувствуешь?

Трина вздрогнула, ощутив, как волна удовольствия прошивает её насквозь. Она удивлённо распахнула глаза.

— Что... что ты делаешь?

— Массирую. Так врач не делал?

— Нет. — Она сглотнула, чувствуя, как внутри становится влажно. — Он просто вставлял расширители и ждал.

— Ну вот. — Том усмехнулся, но в голосе не было насмешки. — А я думаю, это должно быть не только больно. Приятно тоже должно быть.

Он снова надавил на ту же точку, и Трина выгнулась, невольно подаваясь бёдрами навстречу его руке. Её тело реагировало само — мышцы расслабились, и пальцы вошли глубже почти без сопротивления.

— Ох... — выдохнула она. — Это... чёрт, это странно.

— Странно — или хорошо?

— И то, и другое.

Он рассмеялся тихо, и она почувствовала его дыхание на своём бедре. Второй рукой он поглаживал её клитор — не настойчиво, а скорее успокаивающе, отвлекая от напряжения внизу. Трина зажмурилась, переставая думать о том, что у него в ней три пальца, и начиная просто чувствовать.

— Том... — выдохнула она. — Если ты будешь это делать, я... я не смогу...

— И не надо. — Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра, почти у самого паха. — Просто расслабься. Позволь себе.

Трина плачет. На следующий день Том пытается прони...

Она почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Не от обиды — от странного облегчения, от того, что боль наконец-то ушла, оставив после себя только тепло и это новое, непривычное ощущение наполненности. Том медленно вывел пальцы, и она тихо ахнула, чувствуя, как пустота тут же заполняется чем-то другим — дрожью, ожиданием.

— Ты молодец, — сказал он, целуя её в колено. — Правда. Я горжусь тобой.

Трина шмыгнула носом и рассмеялась — жалко, по-детски:

— Я расплакалась из-за того, что ты засунул в меня три пальца. Это не повод для гордости.

— Угу. — Он лег рядом, притягивая её к себе. — А вот это — повод. Ты не сбежала. Не сказала «давай в другой раз». Ты просто лежала и дышала. Это и есть смелость.

Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая запах пота и мыла, и подумала, что, наверное, впервые в жизни чувствует себя такой... целой. Не сломанной, не ущербной. Просто человеком, который учится заново.

На следующий день она сама пришла к нему в спальню, села на край кровати и сказала:

— Давай попробуем четыре. Но если я скажу «стоп» — ты остановишься сразу. Без уговоров.

Том кивнул, не задавая лишних вопросов. Он опустился перед ней на колени, раздвинул её бёдра и начал целовать внутреннюю сторону бедра — медленно, почти невесомо, пока не почувствовал, как она расслабилась. Его пальцы скользнули выше, и Трина вздрогнула, но не отстранилась.

— Я буду медленно, — предупредил он, вводя сначала два пальца. Она тихо выдохнула — это уже было привычно, почти легко. Он подождал, пока её мышцы расслабятся, и добавил третий.

— Дыши, — напомнил он.

Трина послушно вдохнула. Третий палец вошёл почти без сопротивления, и она почувствовала, как внутри разливается тепло. Хорошо. Уже лучше, чем вчера.

Четвертый палец вошёл с натугой. Трина ахнула, вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как мышцы растягиваются, протестуя. Но боли уже не было — только странное, тянущее давление, которое почему-то отдавало теплом где-то глубоко внутри.

— Скажи, если слишком, — Том замер, держа руку неподвижно.

— Не слишком. — Она сглотнула, чувствуя, как по спине бежит дрожь. — Двигайся.

Он начал медленно выводить пальцы и снова вводить — почти не вынимая, лёгкими покачивающими движениями. Четвёртый палец чуть царапал её изнутри, задевая что-то чувствительное, и Трина вдруг почувствовала, как её тело само начинает двигаться навстречу. Ритм сбился, дыхание стало рваным, и она ощутила, что где-то внизу живота разгорается жар.

— Ох, — выдохнула она, подаваясь бёдрами вперёд. — Ох, Том...

— Нравится?

— Дурак. — Она прикусила губу, чувствуя, как внутри становится мокро. — Да. Нравится. Не останавливайся.

Он усмехнулся, но послушно продолжил, добавляя темп. Большой палец скользнул к клитору, надавил — и Трина выгнулась дугой, ощутив, как волна удовольствия прошивает её от ног до макушки.

— Вот так, — прошептал он. — Хорошая девочка.

— Не называй меня так, — выдохнула она, но голос сорвался на стон.

Он рассмеялся тихо и зацеловал её живот, спускаясь всё ниже. Пальцы вышли на мгновение, и Трина уже хотела застонать от пустоты, как его язык коснулся клитора — мягко, но настойчиво. Она вскрикнула, вцепившись в его волосы.

— Том... Том, я не...

— Не кончай пока, — пробормотал он, не отрываясь. — Я хочу тебя трахнуть.

От этих слов внутри всё сжалось. Трина замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не думала, что дойдёт до этого сегодня. Не думала, что вообще когда-нибудь будет готова.

Том трахал Трину всегда жестко и грубо, с болью. Н...

Трина просыпалась медленно, как будто выныривая из тёплой, тягучей воды. Сначала было приятно — разморенное тело, мягкая простыня, солнечный луч, ползущий по стене. А потом память включилась, и внутри всё оборвалось.

Сегодня.

Она села на кровати, чувствуя, как сердце ухнуло вниз и застряло где-то в животе. Вчера Том сказал: «Я хочу тебя трахнуть». А до этого — когда она лежала у него на плече, уже засыпая, — он поцеловал её в макушку и пробормотал: «Когда-нибудь я засуну в тебя кулак. Представляешь, как это будет?»

Она тогда рассмеялась. Подумала — шутит. А теперь лежала в кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Потому что он не шутил. Она знала, что не шутил.

Кулак.

В неё.

Она же порвётся. Умрёт от боли. Её разорвёт изнутри, и всё — конец. Нелепая, глупая смерть на кровати с парнем, которого она знает три недели.

Трина зажмурилась, прижимая ладони к лицу. Слёзы просачивались сквозь пальцы. Она представила, как это будет — его рука, широкая, сильная, с грубыми пальцами, которыми он вчера так нежно её растягивал. Эти же пальцы, но сжатые в кулак. Такой кулак не пройдёт ни в одну дыру на её теле. Это невозможно. Это физически невозможно.

Она слышала, как на кухне загремела посуда. Том встал раньше. Уже что-то готовит. Обычно она просыпалась от запаха кофе, а сегодня — от ужаса.

Трина встала, натянула большую футболку, которую он дал ей, и вышла в коридор. Остановилась в дверях кухни. Том стоял у плиты, в одних спортивных штанах, и переворачивал яичницу. Он обернулся на звук шагов, и улыбка сползла с его лица.

— Трина? Что случилось?

Том решает начать уже с утра растягивать влагалище...

— Ничего… — она попыталась улыбнуться, но губы предательски дрогнули. — Я просто… задумалась.

Том выключил плиту, подошёл к ней. Тёплые ладони легли на плечи, и Трина почувствовала, как колени начинают подгибаться. Не от нежности — от страха, который липкой волной поднимался от живота к горлу.

— Трина. — Он наклонился, заглядывая в глаза. — Ты дрожишь. Что-то не так?

— Всё так, — соврала она. — Просто… я не выспалась.

Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом усмехнулся — не зло, но как-то оценивающе — и провёл ладонью по её бедру.

— Я знаю, о чём ты думаешь. — Голос стал ниже, темнее. — Я не забыл. Я хочу сделать это сегодня.

Трина замерла. Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту.

— Том… — начала она, но голос сорвался.

— Не бойся. — Он взял её за руку, потянул в спальню. — Я буду осторожен. Я подготовлю тебя. Слышишь?

— Я не хочу, — выдохнула она, но ноги сами понесли её за ним. — Пожалуйста, не надо. Я не готова.

— Ты готова. — Он уложил её на кровать, наклонился, целуя в шею. — Вчера ты приняла четыре пальца. Сегодня будет пять. А потом — кулак. Постепенно.

— Я не могу, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются. — Том, я не могу. Это слишком.

— Ты сможешь. — Он уже стягивал с неё трусы, и она почувствовала, как холодный воздух касается кожи. — Доверься мне.

Трина лежала, раскинув руки, и смотрела в потолок. Она чувствовала себя маленькой и беспомощной. Том сел рядом, взял баночку с лубрикантом, щедро нанёс на пальцы. Она слышала, как он дышит — ровно, спокойно. А у неё сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.

— Расслабься, — сказал он, разводя её колени. — Я начну с двух пальцев.

Том проникает тремя пальцами, потом четыре, потом ...

Трина закрыла глаза и попыталась дышать глубже. Слышала, как Том возится рядом, как открывается баночка с лубрикантом, как он размазывает скользкое по пальцам. Запах лёгкий, почти незаметный, сладковатый. Она чувствовала его колено между своих ног, тепло тела, и от этого становилось ещё страшнее.

— Два пальца, — сказал он, и она почувствовала, как его рука легла на её бедро. — Просто дыши.

Пальцы скользнули внутрь легко, почти без сопротивления. Трина выдохнула. Ну вот, ничего страшного. Он двигал ими медленно, растягивая, и она почти расслабилась. Потом добавил третий. Стало теснее, но терпимо.

— Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Ещё один. Четыре.

Она почувствовала, как внутри всё натянулось. Пальцы двигались уже с трудом, смазка хлюпала, но было больно — не резко, а тупо, распирающе. Она закусила губу и сжала пальцы на простыне.

— Том… — начала она.

— Тихо, — он наклонился, поцеловал её в живот. — Ты справляешься. Ты такая узкая. Такая горячая. Я чувствую, как ты дрожишь.

Он вытащил пальцы, и Трина с облегчением вздохнула. Но он тут же сложил ладонь лодочкой — пальцы вместе, сжатые, образуя узкий клин — и приставил к входу.

— Теперь попробуем так, — сказал он. — Медленно.

Она почувствовала давление. Пальцы, сложенные вместе, начали входить, раздвигая её. Трина вцепилась в простыню, чувствуя, как внутри всё сопротивляется, но Том давил. Ладонь вошла на треть, и она вскрикнула.

— Больно…

— Ш-ш-ш. — Он замер, давая ей привыкнуть. — Дыши. Просто дыши.

Она дышала. Судорожно, часто, чувствуя, как по вискам стекает пот. Ладонь была внутри — горячая, широкая, распирающая. Она чувствовала каждый палец, каждую костяшку, и это было невыносимо тесно.

Трине кажется, что она может описаться от боли. То...

Трина чувствовала, как внутри всё горит, распирается, тянется. Ладонь Тома была уже наполовину внутри, и каждый миллиметр её продвижения отдавался тупой, ноющей болью внизу живота. Ей казалось, что ещё чуть-чуть — и она описается. Позорный, липкий страх сжал горло.

— Том… — прохрипела она. — Том, я сейчас… я не выдержу…

— Выдержишь, — он дышал ей в колено, впиваясь пальцами в её бедро. — Ты уже почти расслабилась. Вот так. Ещё чуть-чуть.

Он надавил, и ладонь проскользнула глубже, до середины. Трина закричала — не сдерживаясь, тонко и страшно. Стены влагалища растянулись до предела, казалось, кожа сейчас лопнет. Она заколотила Тома кулачками по спине, по плечам, царапая кожу.

— Стой! Стой, ты порвал мне попку вчера, а сейчас порвёшь и влагалище! Ты меня разорвёшь на куски!

— Не разорву, — он не останавливался, но и не давил резче. Он замер, давая ей привыкнуть. — Просто дыши. Я чувствую, как ты пульсируешь вокруг меня. Ты такая тесная, такая горячая.

Трина всхлипывала, слёзы текли по вискам, но она чувствовала, как внутри напряжение потихоньку отпускает. Ладонь, казалось, стала меньше. Она дышала — глубоко, судорожно, считая про себя. Раз. Два. Три.

— Вот так, — Том начал двигаться внутри, медленно, раскачивая кисть. — Я чувствую твою матку. Хочешь, я достану до неё пальцами?

— Нет! — выдохнула она, но в голосе уже не было той паники. Смесь ужаса и странного, запретного любопытства. — Ты не можешь…

— Могу. — Он просунул ладонь глубже, растопыривая пальцы. Трина застонала сквозь зубы. — Ты такая глубокая. Я чувствую, как она прижимается к моим пальцам. Вот здесь.

Том задевает матку, трине кажется как будто электр...

Трина почувствовала, как его пальцы шевельнулись глубоко внутри, растопыриваясь, ища что-то. Потом надавили. Раз. Другой. И вдруг — вспышка. Острая, белая, электрическая боль пронзила её снизу вверх, ударила в живот, в позвоночник, в самый мозг. Она выгнулась дугой, рот открылся в беззвучном крике. Ноги свело судорогой.

— Том! — прохрипела она, чувствуя, как по вискам течёт пот. — Том, больно! Как будто током… Не трогай её!

— Это матка, — сказал он, не убирая руки. Его голос был низким, возбуждённым. — Я чувствую её. Она твёрдая, как маленький кулачок. Ты чувствуешь, как она пульсирует?

— Убери! — Трина попыталась свести ноги, но он держал её колени разведёнными. — Пожалуйста, Том, мне правда больно!

— Потерпи. — Он начал медленно двигать ладонью внутри, почти вытаскивая и снова толкая. Каждое движение задевало ту самую точку, и по телу Трины прокатывалась судорога. Она всхлипывала, кусала подушку, чувствуя, как по ногам стекает что-то горячее — то ли смазка, то ли кровь.

— Я хочу больше, — вдруг сказал Том. — Я хочу войти кулаком. До конца.

Трина замерла. Внутри всё сжалось от ужаса.

— Нет. Ты не посмеешь.

— Посмею. — Он медленно вытащил ладонь, и она услышала, как влага хлюпнула. Пустота внутри была почти болезненной. Она приподнялась на локтях, мокрая, дрожащая, и увидела его — сидящего между её ног, с блестящими от смазки пальцами. Он сжал их в кулак. Костяшки выпирали, белые от напряжения.

— Смотри на меня, — сказал он. — Не отводи взгляд.

— Том, ты меня порвёшь, — прошептала она, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. — Ты же видишь, я вся мокрая от пота и слёз, я не резиновая.

— Я не собираюсь тебя рвать, — Том наклонился ближе, и его голос стал тише, почти ласковым. — Но я хочу почувствовать, как ты раскрываешься вокруг меня. Полностью. Ты ведь хочешь этого сама, Трина. Я вижу это в твоих глазах.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Да, она хотела. Хотела этого до дрожи в коленях, до сухости во рту, до того самого пульсирующего жара между ног, который не отпускал её с той самой минуты, как он вошёл в её дом.

— Если будет слишком больно, я остановлюсь, — сказал он, и в его голосе она услышала что-то, чему можно было верить. — Но ты скажешь мне. Прямо. Без игр.

Трина кивнула, кусая губу. Она легла обратно на спину, развела ноги шире, чувствуя, как прохладный воздух касается её влажной, ноющей плоти. Том сжал кулак, смазал его слюной, потом опустился вниз и провёл костяшками по её клитору — медленно, с нажимом. Трина застонала, выгибая бёдра навстречу.

— Вот так, — он приставил кулак ко входу. — Расслабься. Представь, что ты — океан. Что ты — песок, сквозь который вода просачивается. Не напрягайся.

Она попробовала. Глубокий вдох, выдох. Кулак начал входить — сначала костяшки указательного и среднего пальцев, потом остальные. Трина почувствовала, как её стенки растягиваются шире, чем когда-либо, как будто кто-то раздвигает ей рёбра изнутри. Больно. Но где-то глубоко, за этой болью, уже зарождалось что-то другое.

— Ох… — выдохнула она, когда кулак вошёл до середины. — Ох, Том…

— Тише, — он держал её бедро свободной рукой, поглаживая большим пальцем внутреннюю сторону бедра. — Я здесь. Я тебя держу.

Трине очень очень больно. Кулак Тома разрывает её ...

Кулак вошёл до основания. Трина почувствовала, как его запястье упёрлось в её промежность, как широкие костяшки распирают её изнутри до звона в ушах. Она закричала — коротко, сдавленно, вцепившись пальцами в простыню так, что ногти затрещали.

— Том… — выдохнула она, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то горячее. — Том, мне очень больно. Не просто больно — мне кажется, ты меня рвёшь.

Он не ответил. Он медленно повернул кулак внутри неё — на четверть оборота, и Трина услышала, как внутри неё что-то хлюпнуло, как будто разорвалась тугая мембрана. Боль вспыхнула новой волной, белой, ослепляющей, и она закусила костяшки пальцев, чтобы не завыть в голос.

— Я чувствую, как ты трещишь, — сказал он, и в его голосе не было ни жалости, ни торжества. Только странное, почти научное любопытство. — Ты слышишь этот звук? Это твои стенки.

— Прекрати, — прошептала она, чувствуя, как слёзы катятся по вискам в волосы. — Я серьёзно. Прекрати. Мне нужно к врачу. Ты меня порвал.

Она не знала, откуда взялись эти слова. Они вырвались сами, из самой глубины её существа, где боль уже перекрыла всё остальное. Она чувствовала, как её влагалище пульсирует вокруг его кулака — но не в ритме возбуждения, а в ритме судороги. Кровь. Она чувствовала запах крови — сладковатый, металлический, примешивающийся к запаху пота и смазки.

Том замер. Он посмотрел на неё — на её побелевшее лицо, на слёзы, на дрожащие губы — и медленно, очень медленно начал вытаскивать кулак. Каждый миллиметр отдавался в теле Трины рвущей, ноющей болью. Когда костяшки вышли наружу, она услышала влажный, чавкающий звук, и почувствовала, как по ногам хлынуло что-то тёплое.

По ногам хлынула кровь. Том испугался, вызвал скор...

Том отшатнулся, глядя на её ноги. Кровь — не просто капли, а струйка, побежавшая по внутренней стороне бедра и впитавшаяся в простыню тёмным пятном. Его лицо побледнело, глаза расширились.

— Трина… — голос сел. — Боже, Трина…

Он смотрел на свою руку — мокрую, блестящую, с тёмными разводами. Его затрясло. Он схватил телефон, набрал скорую, и его голос срывался, когда он называл адрес. Трина лежала, не в силах шевельнуться, чувствуя, как пульсирует внизу живота — горячо, чуждо, страшно.

— Держись, — он сжал её ладонь, и его пальцы были ледяными. — Слышишь? Держись.

Она слышала. Но в голове уже гулко стучала одна мысль — она знала, кому звонить. Пока Том метался по комнате, собирая её разбросанную одежду, она потянулась за телефоном, нашла контакт и нажала вызов.

Гудок. Второй. Третий.

— Вероника Андреевна, — выдохнула она, когда на том конце ответили. — Это Трина. Помните меня? Вы меня зашивали… ну, в прошлом году. После той истории.

Пауза. Потом спокойный, чуть хрипловатый голос:

— Помню. Что случилось?

— Я… — Трина всхлипнула, чувствуя, как слёзы смешиваются с потом. — Я порвалась. Сильно. Меня везут в клинику, но я хочу, чтобы вы… чтобы вы меня посмотрели. Пожалуйста.

— Какая клиника? — голос врача стал собранным, деловым. — Диктуй адрес. Я подъеду.

Скорая приехала через десять минут. Санитары уложили Трину на носилки, накрыли простынёй, и она смотрела в белый потолок машины, чувствуя, как каждая кочка отдаётся болью внизу живота. Том сидел рядом, держал её за руку, и его лицо было серым, как пепел.

— Прости, — сказал он один раз. — Прости меня.

Она не ответила. Она смотрела в потолок и ждала.

В клинике трину сразу определили на гинекологическ...

Белый потолок сменялся другим белым потолком, пока носилки катили по коридорам. Трина смотрела вверх, чувствуя, как каждая мышца внизу живота сжимается в спазме. Холодный воздух пах спиртом и хлоркой. Где-то рядом капала вода.

— Сюда, — сказал кто-то, и её переложили на кресло.

Жёсткий холод пластика ударил по голым ягодицам. Трина попыталась свести ноги, но санитар уже зафиксировал их в стременах. Она почувствовала себя пойманной — распятой, беспомощной.

— Раздвиньте шире, — сказала медсестра, и её голос был ровным, безразличным.

— Не трогайте меня! — Трина рванулась, но ремни держали крепко. — Позовите Веронику Андреевну! Она едет!

— Мы уже здесь, — раздался спокойный голос от двери.

Вероника Андреевна вошла в смотровой кабинет — лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и внимательными глазами. На ней был медицинский халат, на шее — очки на шнурке. Она кивнула медсестре, и та вышла.

— Ну-ка, покажи, что ты там натворила, — сказала врач, подходя ближе. Она надела перчатки, взяла лампу и склонилась между ног Трины.

— Больно, — прошептала Трина, чувствуя, как холодный инструмент касается её промежности. — Очень больно.

— Вижу, — коротко ответила Вероника Андреевна. Она придвинула лампу ближе, и свет залил всё. — Три разрыва. Два глубоких — на задней стенке и у входа. Ткани сильно повреждены. Как ты умудрилась?

— Он… кулаком, — Трина закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Я не знала, что так будет.

— Кулаком, значит. — Врач вздохнула, выпрямилась. — В первый раз?

Трина кивнула, не открывая глаз.

Самое ужасное впереди. Вероника Андреевна взяла иг...

Вероника Андреевна развернула столик с инструментами. Трина услышала звон металла и зажмурилась ещё сильнее, вцепившись пальцами в холодные края кресла.

— Сейчас будет неприятно, — предупредила врач, и её голос звучал глухо, будто из-под толщи воды. — Я сделаю всё быстро, но ты должна лежать смирно.

— А обезболивающее? — Трина открыла глаза, встретившись с внимательным взглядом врача. — Вы же сделаете укол?

Вероника Андреевна покачала головой, и свет лампы блеснул на её очках.

— У тебя разрывы до самой шейки. Обезболивание в этом месте сейчас только размажет картину — я могу задеть что-то лишнее. Придётся терпеть.

Трина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она хотела возразить, но врач уже склонилась, и первое прикосновение иглы — холодное, острое — прожгло её насквозь.

— А-а-а! — крик вырвался сам собой, и Трина вцепилась в край кресла так, что побелели костяшки. — Пожалуйста… Пожалуйста, остановитесь!

— Терпи, — голос врача был ровным, как линия кардиографа. — Это первый шов. Осталось ещё девять.

Игла вошла снова — глубже, в самую чувствительную ткань. Трина изогнулась, и ремни на ногах впились в кожу. Слёзы хлынули ручьём — горячие, солёные, смешиваясь с потом на губах. Она попробовала кричать, но из горла вырывался только сдавленный хрип.

— Дыши, — приказала Вероника Андреевна, накладывая второй шов. — Раз, два. Вдох. Выдох.

Трина попробовала, но воздух застревал в груди. Каждый стежок иглы — как раскалённая проволока, прошивающая её насквозь. Она чувствовала, как нить скользит сквозь плоть, как стягиваются края разрыва. Третий шов. Четвёртый.

— Господи… — она услышала собственный голос, тонкий, чужой. — Господи, хватит…

— Почти готово, — голос Вероники Андреевны доносился будто сквозь вату. — Ещё два шва.

Трина слышала, как где-то капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдавался пульсацией внизу живота. Она смотрела на лампу над головой — яркую, слепящую, и думала о том, что сейчас, наверное, час дня. Солнце стоит в зените. А она лежит здесь, распятая, с иглой между ног.

— Последний, — сказала врач, и Трина почувствовала, как игла протыкает кожу в самом чувствительном месте — у входа во влагалище. Она закусила губу до крови, чувствуя металлический привкус на языке. Пальцы судорожно вцепились в край кресла.

— Готово.

Вероника Андреевна выпрямилась, снимая перчатки. Трина услышала, как они со звоном упали в лоток. Она открыла глаза — пот заливал лицо, волосы прилипли к щекам.

— Теперь слушай меня внимательно, — врач наклонилась, заглядывая ей в глаза. — Я наложила девять швов. Нижние два — на мышцах тазового дна. Если они разойдутся, ты получишь опущение органов. Поэтому — никакого секса минимум шесть недель. Ничего во влагалище. Ни пальца, ни тампона, ни спринцовки. Поняла?

Трина попыталась кивнуть, но голова казалась чугунной.

— Я спрашиваю — поняла?

— Да, — выдавила она. — Поняла.

— Хорошо. — Врач помолчала, потом добавила тише: — Ты знаешь, что это могло быть хуже? Твой парень мог разорвать тебе шейку матки. Или задеть мочевой пузырь. Тогда бы мы тебя зашивали часа два.

Трина закрыла глаза. Том. Она совсем забыла о нём. Он сидел в коридоре — наверное, всё ещё там, на жёстком пластиковом стуле, сжимая в руках свою куртку.

— Он ждёт? — спросила она.

— Ждёт, — Вероника Андреевна сняла очки, потёрла переносицу. — Выглядит так, будто сам рожает. Хочешь, чтобы я его позвала?

Зашел том и сразу спросил, когда можно заниматься ...

Я не сразу смогла ответить. Слова Тома всё ещё звенели в ушах, как осколки стекла.

— Ты серьёзно? — выдавила я, приподнимаясь на локтях и чувствуя, как каждый шов отзывается тупой, ноющей болью. — Я только что...

— Ну а что? — Том пожал плечами, и я заметила, как его зрачки расширились — не от переживаний, а от предвкушения. Он смотрел на мои разведённые ноги, на гинекологическое кресло, на капли крови, оставшиеся на клеёнке. — Врач сказала — ничего во влагалище. А про задницу — ни слова. Вероника Андреевна?

Он перевёл взгляд на врача, и в его голосе появились те самые нотки, от которых у меня внутри всё сжималось — смесь настойчивости и детской капризности. Я знала этот тон. Так он просил, когда хотел чего-то по-настоящему.

Вероника Андреевна медленно положила очки на стол. Она посмотрела на Тома поверх своих седых волос, и я вдруг поняла, что она видит его насквозь — этого высокого, самоуверенного парня с руками, которые уже причинили мне столько боли.

— Молодой человек, — начала она, и её голос стал жёстче, — у неё разрывы промежности. Они затрагивают и область ануса — там есть два поверхностных разрыва, я их тоже обработала. Если вы...

— Так обработали же, — перебил Том, шагнув ближе. От него пахло табаком и одеколоном — тем самым, который я покупала ему на день рождения. — Значит, заживёт. А я буду аккуратен. Правда, Трин?

Он посмотрел на меня, и его глаза — серые, почти прозрачные — стали тёплыми, как в самом начале, когда он ещё ухаживал за мной. Я почувствовала, как предательская дрожь пробегает по спине.

— Я... — я облизнула пересохшие губы. — Я не знаю. Том, я вся... я вся болит.

Трина мечтает, чтоб Вероника Андреевна защитила её...

Я смотрела на неё — на эту женщину с седыми волосами и жёсткими руками, которые только что штопали мою плоть, — и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое и липкое. Благодарность? Страх? Или то самое запретное, что я всегда носила в себе, но боялась признать?

Том стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. Его терпение заканчивалось, я видела это по тому, как он сжимал кулаки. Он хотел увести меня отсюда, усадить в машину, привезти домой и... нет. Больше не хотела думать об этом.

— Молодой человек, — Вероника Андреевна сняла очки и медленно протёрла их краем халата. — У меня для вас плохие новости.

Том замер. Даже я замерла, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз, к тугим швам.

— Пришли анализы крови, которые я брала у Трины неделю назад. — Врач достала из ящика стола бумагу, испещрённую цифрами, и нахмурилась. — Показатели воспаления высокие. Очень высокие. Мне нужно, чтобы она осталась в клинике на несколько дней. Под наблюдением.

— Что? — Том шагнул к столу. — Но она же просто...

— Просто? — Вероника Андреевна подняла бровь, и в её голосе зазвенел металл. — Молодой человек, вы чуть не разорвали ей влагалище. У неё разрывы второй степени, и теперь ещё и подозрение на инфекцию. Если она уедет домой и начнёт... — она сделала паузу, впиваясь взглядом в Тома, — ...заниматься тем, о чём вы спрашивали, то рискует получить сепсис. Летальный исход. Вы этого хотите?

Том побледнел. Я видела, как он сглатывает, как его кадык дёргается вверх-вниз. Он посмотрел на меня, потом на врача, потом снова на меня.

— Я... нет, конечно. Я просто...

Том ушел домой, трина осталась в клинике. Вероника...

Дверь за Томом закрылась с мягким щелчком, и я осталась одна с Вероникой Андреевной. В палате пахло хлоркой и чем-то сладковатым — наверное, лекарствами. Я смотрела, как врач достаёт из шкафчика прозрачный пакет с капельницей, и чувствовала, как сердце начинает колотиться где-то в горле.

— Это просто витамины, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Но будет больно. Очень больно.

Я не знала, что она имела в виду. Думала — ну, укол, потерплю. Я же только что пережила разрывы, штопку, всё это. Что может быть хуже?

Оказалось — всё может.

Она взяла мою руку, нашла вену на сгибе локтя. Её пальцы были холодными и сухими, как бумага. Игла вошла медленно, с каким-то скрипом — я даже не знала, что иглы могут скрипеть. Я закусила губу, глядя в потолок, на котором трещина расходилась паутиной от угла к лампе.

— Сейчас пойдёт раствор, — предупредила Вероника Андреевна. — Потерпи.

Первые секунды я ничего не чувствовала. Потом — будто по вене пустили огонь. Жидкость была ледяной, но жгла так, словно внутри у меня раскалённая проволока. Я застонала, сжимая край простыни так, что побелели костяшки.

— Терпи, — повторила врач. — Витамины группы В. Они так действуют.

Я терпела. Смотрела на трещину в потолке, считала её ответвления — раз, два, три... Дошла до двадцати семи, и слёзы потекли сами. Я не плакала даже когда Том рвал меня изнутри, а тут — плакала. Тихо, скупо, только слёзы катились по вискам в уши, и я чувствовала, как они щекочут.

— Всё, — Вероника Андреевна вытащила иглу. — Теперь уколы.

— Уколы?

— Магнезия, — она уже держала шприц. — В промежность. Чтобы швы рассасывались сами, без снятия. Иначе придётся резать и вытаскивать нитки, будет ещё больнее.

Трина готова на всё, только не уколы. Она умоляет ...

Я смотрела на этот шприц — длинный, металлический, с толстой иглой, от которой отсвечивал холодный блик — и чувствовала, как всё внутри сжимается в тугой комок. Магнезия. В промежность. Туда, где и так всё горело огнём, где каждый шов отзывался ноющей болью при малейшем движении.

— Нет, — выдохнула я. — Пожалуйста, не надо. Только не это.

Вероника Андреевна даже не посмотрела на меня. Она отвернулась к столику, взяла спиртовую салфетку, вскрыла упаковку с хрустом, который прозвучал для меня как приговор.

— Трина, это необходимо. Иначе швы будут рубцеваться неправильно.

— Я не могу, — я попыталась сесть, но боль прострелила низ живота, и я рухнула обратно на подушку. — Прошу вас. Я всё сделаю, что угодно, только не игла. Я... я с детства боюсь уколов. Меня тошнит от одного вида иглы.

— Тебя тошнило и когда Том входил в тебя, судя по разрывам. Но ты же терпела.

Эти слова ударили больнее, чем любой укол. Я почувствовала, как щёки вспыхивают жаром, и от этого жара слёзы потекли сильнее. Я смотрела на неё — на эту женщину с седыми волосами, собранными в тугой пучок, с морщинками вокруг губ, с жёсткими глазами за очками — и во мне всколыхнулось что-то отчаянное, почти животное.

— Пожалуйста, — я потянулась к ней рукой, схватила за край халата. — Я сделаю всё, что вы скажете. Я буду пить таблетки, какие скажете. Лежать смирно. Я даже... — я замялась, но отчаяние толкало вперёд. — Я сделаю всё, что вы попросите. Всё.

Вероника Андреевна медленно опустила шприц. Посмотрела на меня поверх очков, и в её взгляде мелькнуло что-то... странное. Не сочувствие. Изучение. Как будто она рассматривала меня под микроскопом.

Врач делает укол магнезии в половые губки. Это жут...

Вероника Андреевна замерла на мгновение, и я увидела, как что-то в её глазах изменилось. Она смотрела на меня, на мою руку, сжимающую край её халата, на мои мокрые щёки. Потом она медленно кивнула и положила шприц на столик.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я сделаю тебе укол. Но предупреждаю: это будет очень больно. Больнее, чем роды. Больнее, чем всё, что ты уже перенесла. Ты готова?

Я судорожно сглотнула. Комок в горле не давал говорить, но я кивнула. Что ещё мне оставалось? Я просила — она согласилась. Теперь отступать было поздно.

— Раздвинь ноги.

Я сжалась. Каждое движение отдавалось тупой болью внизу живота, но я медленно, с трудом, развела колени в стороны. Простыня подо мной была влажной от пота — то ли от жара, то ли от ужаса. Вероника Андреевна села на край кровати, придвинула столик с инструментами ближе, и я услышала, как что-то звякнуло о металл.

— Я буду вводить раствор медленно, — сказала она, наклоняясь. — Очень медленно. Так, чтобы он распределился по тканям. Почувствуешь, как он растекается. Это нормально.

Я почувствовала, как её пальцы — холодные, сухие — касаются внутренней стороны бедра. Я вздрогнула. Она раздвинула мои половые губы, и я вскрикнула — даже это прикосновение было невыносимо болезненным. Всё там распухло, горело, каждый шов отзывался пульсирующей болью.

— Тихо, — шепнула она. — Дыши. Сейчас будет укол.

Я зажмурилась. Сжала зубы так, что они заскрипели. И почувствовала, как холодный металл коснулся кожи — прямо там, на левой половой губе, у самого основания. Игла.

— Готова?

Игла входит глубоко и медленно. Это больно. Но ког...

Я зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули цветные пятна. Сжала зубы, вцепилась пальцами в мокрую простыню. Игла вошла — медленно, невыносимо медленно, прожигая кожу ледяным металлом. Я зашипела сквозь зубы, чувствуя, как тонкая сталь проникает глубже, раздвигая воспалённые ткани, проходя сквозь отёк, сквозь боль, которая уже была там, и добавляя новую, острую, как лезвие.

— Дыши, — сказала Вероника Андреевна спокойно, почти равнодушно. — Не задерживай дыхание. Иначе станет только хуже.

Я попыталась вдохнуть, но воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. Игла всё шла. Я чувствовала каждый миллиметр — как она протыкает слой за слоем, как упирается во что-то внутри, и я молилась, чтобы она остановилась, чтобы уже вошла до конца.

Но хуже было потом.

Я почувствовала, как поршень пошёл вниз. Как холодная жидкость начала вытекать из иглы — сначала тонкой струйкой, а потом шире, заполняя пространство внутри меня. Это было не просто больно. Это было жгуче. Магнезия растекалась под кожей, пропитывая ткани, и я закричала — не сдержалась, сорвалась на визг, который сам вырвался из груди.

— А-а-а! Господи, больно! Пожалуйста, хватит!

— Рано, — голос Вероники Андреевны звучал откуда-то издалека, сквозь шум в ушах. — Надо ввести весь объём. Ещё немного.

Она продолжала давить на поршень. Я чувствовала, как раствор распирает меня изнутри — будто мне в вену заливают расплавленный свинец, будто каждая клетка там, в промежности, кричит и разрывается. Я рыдала в голос. Слёзы текли по щекам, заливали уши, капали на подушку. Я кусала губу до крови, но не могла остановиться — тело само выло, извивалось, пыталось уползти от этой пытки.

Игла вышла так же медленно, как и вошла. Я почувствовала, как металл скользит обратно, оставляя после себя пульсирующую пустоту, заполненную жгучей магнезией. Всё низ живота горел, распухал, казалось, ещё немного — и кожа просто лопнет.

Вероника Андреевна отложила шприц в сторону, взяла ватный тампон, смочила его в чём-то холодном и прижала к месту укола. Я вздрогнула от прикосновения, но боль уже начала утихать — превращаться из острой, режущей в глухую, пульсирующую, разлитую по всему низу живота.

— Всё, — сказала она. — Первый укол сделан. Теперь будешь приходить каждый день.

Я лежала, не в силах пошевелиться. Пот стекал по вискам, по шее, затекал под воротник больничной рубашки. Дышать получалось только мелкими, поверхностными вдохами — глубокий вдох отдавал болью внизу, там, где растекалась магнезия.

— Спасибо... — прошептала я. — Спасибо вам...

Вероника Андреевна не ответила. Она смотрела на меня, и в её взгляде снова появилось что-то странное — не жалость, не сочувствие. Изучение. Внимательное, пристальное, как будто она видела меня насквозь.

— Ты сказала, что сделаешь всё, что я попрошу, — тихо произнесла она.

Я замерла. В её голосе появилась новая интонация — мягкая, вязкая, как патока. Я сглотнула.

— Д-да...

— Тогда сегодня вечером, когда все уйдут, ты придёшь ко мне в кабинет. Одна. Без халата. Только в рубашке.

Сердце пропустило удар. Я смотрела на неё, не понимая. Она выдержала мой взгляд, и что-то в глубине её зрачков блеснуло — тёмное, голодное.

— Вы хотите... — начала я, но голос сорвался.

Да, врач хотела трахнуть трину, хотела видеть её в...

Вероника Андреевна молчала, и в этой тишине я слышала только собственное сердце — оно билось где-то в горле, глухо и часто. Она стояла у стола, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня сверху вниз. Взгляд — как при осмотре, но нет. Что-то другое. Меняющееся. Как будто она видела не пациентку, а что-то своё, давно припрятанное.

— Вы шутите? — выдохнула я.

Она улыбнулась. Уголками губ, сдержанно, но в глазах мелькнуло что-то тёмное и живое.

— Я не шучу, Трина. Ты сказала — сделаешь всё. Я тебя услышала. Теперь я хочу проверить, насколько ты честна.

Я села на кровати, поморщившись от боли внизу. Магнезия всё ещё пульсировала, горячая, чужая. Рубашка сбилась на бедро, и я почувствовала, как воздух касается кожи там, где ещё недавно было бельё.

— Я не понимаю... — голос дрожал. — Вы же врач. Я ваша пациентка.

— Ах, это. — Она сделала шаг ко мне, и я вдохнула запах её духов — терпкий, дорогой, с нотками табака. — Это всё формальности, милая. Ты взрослая. Я взрослая. И ты мне нравишься. Не как пациентка.

Я сглотнула. Внутри всё сжалось — от страха, от неожиданности, от чего-то ещё, чему я не могла дать имя. Она ждала. Не торопила. Просто стояла и смотрела, как я мечусь между желанием убежать и странным, липким любопытством.

— Вы хотите... — я замолчала, подбирая слова. — Вы хотите меня трахнуть?

Она рассмеялась. Коротко, гортанно.

— Хочу. Да. Но не так, как ты думаешь. Не как мужчина. Я хочу видеть тебя. Понимаешь? Хочу, чтобы ты кричала. Чтобы ты знала, кто тебя разрывает.

Я сидела на кровати, чувствуя, как рубашка липнет к взмокшей спине. Магнезия внизу пульсировала глухо и ровно, но теперь к этой боли примешивалось что-то другое — горячее, странное, растекающееся по животу. Вероника Андреевна стояла в двух шагах от меня, и я видела, как под халатом у неё поднимается и опускается грудь.

— Приходи, — повторила она. — Кабинет двадцать четвёртый. В семь вечера. Дверь будет открыта.

Она развернулась и вышла, оставив после себя запах духов и тихий стук каблуков по плитке. Я осталась одна. Сердце колотилось где-то в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Я облизнула губы и почувствовала вкус соли — слёзы ещё не высохли.

День тянулся бесконечно. Я лежала в палате, смотрела в потолок и прокручивала её слова снова и снова. "Я хочу видеть тебя. Хочу, чтобы ты кричала." Это безумие. Она же врач, я пациентка, у меня опухоль, ради которой она вводит мне в вену магнезию. Но между ног у меня становилось влажно от одних только мыслей об этом — о её голосе, о её руках, о том, как она смотрела.

В шесть вечера я встала. Ноги дрожали. Рубашка — больничная, серая, тонкая — доходила до середины бедра. Я сняла халат и осталась только в ней. Волосы распустила, как она видела меня утром. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, глаза горят, соски проступают сквозь ткань.

В коридоре было пусто. Мои шаги гулко отдавались в тишине — босиком по линолеуму. Кабинет двадцать четвёртый. Дверь приоткрыта, тёплый жёлтый свет полосой ложится на пол. Я толкнула её и вошла.

Вероника Андреевна сидела в кресле у стола, нога на ногу. Халат расстёгнут, под ним — тонкий шёлк, тёмно-синий. Волосы распущены по плечам. Она подняла на меня взгляд — и в нём было то самое, голодное, тёмное.

— Закрой дверь.

Секс с Вероникой Андреевной начинался очень приятн...

Я закрыла дверь. Щёлкнул замок — громко, отчётливо, как приговор. Вероника Андреевна не встала. Она сидела, откинувшись в кресле, и смотрела на меня снизу вверх — и от этого взгляда у меня подогнулись колени. Тонкая ткань рубашки касалась бёдер, и я чувствовала, как между ног становится влажно. От страха. От предвкушения. От того, как она облизнула губы.

— Подойди.

Я сделала три шага. Остановилась у края стола. Она протянула руку и взяла меня за подол рубашки, потянула на себя. Я шагнула ближе, и её пальцы скользнули по внутренней стороне бедра — вверх, медленно, невыносимо.

— Ты дрожишь, — сказала она тихо. — Это хорошо.

Рука поднялась выше. Я закусила губу, когда её пальцы коснулись мокрой ткани трусов — я их не сняла, дура. Она усмехнулась.

— Оставила? Ну давай поможем.

Она стянула их вниз, медленно, по ногам, и я переступила, оставшись перед ней полностью открытой. Рубашка задралась до талии. Вероника Андреевна откинулась в кресле и развела мои бёдра руками, заставляя встать шире.

— Какая ты влажная, — проговорила она, и голос её стал ниже. — А ведь ещё утром ты плакала от боли.

Она наклонилась и провела языком по моей щели — один раз, снизу вверх, медленно. Я вцепилась пальцами в край стола. Рот её был горячим, влажным, и от этого прикосновения по позвоночнику прошла дрожь. Она лизнула снова, теперь настойчивее, раздвигая языком складки, и я застонала — тихо, сдавленно.

— Вероника Андреевна...

— Молчи, — она подняла голову, глаза блестели. — Просто стой.

Я вцепилась в край стола, чувствуя, как дерево врезается в ладони. Её язык снова скользнул по мне — теперь медленнее, почти лениво, будто она пробовала что-то вкусное. Я выгнулась, не в силах сдержать дрожь, и она хмыкнула — довольно, хищно. Пальцы её легли на мои бёдра, поглаживая кожу, поднимаясь выше, к животу, пока язык работал у клитора — короткие, точные движения, от которых внизу всё сжималось тугой пружиной.

— Это просто нечестно, — выдохнула я, кусая губу, чтобы не закричать.

— Что именно? — спросила она, не отрываясь. Голос её вибрировал, и я чувствовала это кожей.

— То, как вы это делаете...

Она подняла голову. Губы её блестели, влажные, припухшие. В глазах — тёмное пламя.

— А ты думала, я буду нежничать? Нет, милая. Я хочу, чтобы ты запомнила, как я тебя разбираю. По кусочкам.

Она поднялась с кресла. Халат соскользнул с плеч, и под ним оказался тонкий шёлк — тёмно-синий, почти чёрный. Она стянула его через голову, и я увидела её тело — полное, мягкое, с тяжёлой грудью, соски тёмные, уже затвердевшие. Она подошла ко мне вплотную, прижалась бедром к моему животу, и я почувствовала жар её кожи, запах — мускусный, тёплый, пьянящий.

— Теперь ты, — сказала она, беря меня за рубашку. — Снимай.

Я стянула её через голову, оставшись перед ней полностью голой. Она оглядела меня — медленно, с головы до ног, и я почувствовала, как краснею. Но не от стыда. От желания быть увиденной.

— Красивая, — проговорила она. — Даже лучше, чем я думала.

Она взяла мою руку и положила себе на грудь. Я почувствовала под ладонью твёрдый сосок, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание. Она накрыла мою руку своей, надавила, заставляя сжать.

— Не бойся. Я не сломаюсь.