Утреннее служение рыцарю

Рассвет пробивался сквозь щели деревянных ставней узкими полосами. В конюшне пахло сеном, конским потом и прелой кожей сбруи. Гавейн пришёл в себя от глухого ритма, который сотрясал его тело. Спертый воздух давил на грудь, а в голове гудела тяжелая муть после вчерашнего вина.

Он не сразу понял, почему лежит ничком на попоне, почему его ноги раздвинуты, а под животом — мокрая от пота и чего-то липкого овчина. И только когда внутри, глубоко и влажно, скользнуло что-то горячее, он осознал. Чужой член. Большой. Он насаживал его на себя при каждом толчке, и этот ритм был ему знаком до дрожи.

— Проснулся? — голос Ланселота раздался прямо над ухом. Хриплый, с усмешкой.

Гавейн попытался рвануться вперёд, но тяжелая ладонь легла на затылок, вдавливая лицо обратно в пахнущую конским потом попону.

— Не дёргайся. Я почти кончаю.

— Ты… — голос Гавейна сел. Он чувствовал, как срамное место горит, как размякшая дыра хлюпает вокруг чужого ствола. — Ты трахал меня всю ночь? Пока я спал? Ланселот! Отпусти!

— Я твой господин, Гавейн, — голос рыцаря стал стальным. Он не остановился. Член продолжал входить, медленно, глубоко. — Мои желания — закон для тебя. Я брал тебя во сне, щадя твои чувства. Но ты проснулся. И теперь ты будешь служить мне наяву.

Гавейн сжал зубы. Стыд жег щёки, но член внутри, этот толстый, горячий ствол, раздвигал его так, что по телу бежала мерзкая дрожь. Оруженосец помнил, как вчера рыцарь надрал задницу этому мальчишке, конюху, и как тот визжал под ним. А теперь вот — он сам.

— Ты хочешь этого, — прошептал Ланселот, наклоняясь. Его губы коснулись уха Гавейна. — Твой зад сжимается вокруг меня, мокрый, как сука в течку. Ты спал, а я входил в тебя, и ты не сопротивлялся. Ты принимал меня. Даже во сне ты жаждал этого.

Гавейн застонал — от бессилия, от унижения, от того, что член рыцаря снова уперся в самую глубину, и там, внутри, разлилось жаркое, почти сладкое онемение. Он ненавидел себя за это. Но тело предавало.

— Хватит, — выдохнул он. — Я… я не могу…

— Можешь, — рыцарь ускорился. Его бедра шлепали о голый зад Гавейна. В конюшне разносились влажные, хлюпающие звуки. — Ты примешь мою сперму. Всю. А потом я разверну тебя и возьму твой рот. Ты будешь вылизывать свой собственный сок с моего члена. И будешь благодарить меня за честь.

— Честь? — Гавейн попытался рассмеяться, но вышло лишь сиплое дыхание. — Ты называешь это честью?

— Я называю это службой, — Ланселот схватил его за волосы, оттягивая голову назад. — Ты — мой оруженосец. Твое тело принадлежит мне. Каждая дыра. Каждый дюйм. И если я захочу трахать тебя три дня подряд, ты будешь терпеть и молить о добавке.

Рывок. Ланселот вышел почти полностью, оставляя пустоту, которая сразу заныла. А потом вошел снова — резко, глубоко, до самого дна. Гавейн вскрикнул, вцепившись пальцами в попону. Глаза защипало.

— Да, — выдохнул рыцарь. — Кричи. Мне нравится, как ты кричишь.

Он навалился сверху, прижимая оруженосца к полу всей своей тяжестью. Член вошел до упора, и Гавейн почувствовал, как внутри пульсирует горячая струя. Первая, вторая, третья. Сперма заливала его, растекалась по заднему проходу, капала на бедра. Ланселот кончал долго и жадно, словно выливал в него всю ночную злость и похоть.

Когда рывки затихли, рыцарь остался внутри. Тяжело дыша, он провел ладонью по мокрой спине Гавейна.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь переворачивайся. Я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь слизывать это.

Гавейн лежал, не двигаясь. Член все еще был в нем, наполовину твердый, пульсирующий. Сперма вытекала, стекала по внутренней стороне бедра. Унижение душило его, но где-то в самом низу живота, там, где только что побывал рыцарь, тлело что-то темное и жадное.

Он медленно перевернулся, глядя снизу вверх на своего господина.

На мокром, блестящем от спермы и смазки члене Ланселота, на его влажных пальцах, на его глазах — голодных и довольных.

— Открой рот, — приказал рыцарь.

Гавейн разжал губы.

Ланселот в восторге что наконец гавейн видит и чув...

Гавейн смотрел на этот блестящий, влажный ствол — и в груди тяжело ворочалось что-то одновременно отвратительное и сладкое. Ланселот не торопился. Он стоял над ним, уперев колено в попону, и медленно водил ладонью по своему члену, размазывая смесь собственной спермы и смазки, что ещё недавно была внутри оруженосца.

— Видишь, — голос рыцаря был низким, довольным, сытым. — Это всё твоё. Ты сделал меня мокрым, Гавейн. Твой зад так хорошо держал меня всю ночь, что я даже во сне чувствовал, как ты сжимаешься.

— Я спал, — прошептал Гавейн, но язык не слушался, слова выходили липкими, как та влага, что стекала по его бедру. — Я не мог…

— Мог, — Ланселот шагнул ближе, и горячая головка уперлась в нижнюю губу оруженосца. — Ты мог. Ты делал это всю ночь. Твоё тело знало, что делать, даже когда разум спал. Оно принимало меня, раскрывалось, стонало. А теперь открой рот и покажи, что ты умеешь наяву.

Гавейн разжал губы шире. Член скользнул внутрь — тяжёлый, солоноватый, пахнущий ими обоими. Ланселот выдохнул, запрокинув голову, и его пальцы запутались в волосах оруженосца, направляя.

— Да… вот так. Языком. Оближи его, вылижи дочиста, каждую складочку. Ты должен знать, как я пахну, как я чувствуюсь на языке. Ты должен запомнить это так, чтобы даже во сне мой вкус заставлял тебя сжимать зубы.

Гавейн послушно провёл языком по набухшей вене снизу вверх. Рыцарь вздрогнул, тихо застонав, и сильнее сжал волосы оруженосца. Член дёрнулся на языке — живой, горячий, снова наливающийся силой.

— О, нет, — выдохнул Ланселот, и в голосе его послышалось изумление. — Ты снова заводишь меня. Твой рот… ты сосёшь так, будто всю жизнь только этому и учился. Гавейн, я не могу остановиться.

Он потянул оруженосца вверх, заставляя подняться на колени, и развернул спиной к себе. Гавейн почувствовал, как горячие ладони легли на его бёдра, раздвигая ягодицы. Внутри всё ещё было мокро, размягчено, раскрыто после долгой ночи.

— Ты такой тёплый, — прошептал Ланселот, прижимаясь членом к скользкому входу. — Такой податливый. Я войду снова. И снова. И снова. Пока ты не привыкнешь, пока не начнёшь сам искать мой член, когда я рядом.

— Я не… — начал Гавейн, но рыцарь вошёл — медленно, глубоко, и слова застряли в горле.

Внутри снова стало полно. Заполнено до предела, до той самой глубины, что ныла от пустоты всего несколько минут назад. Гавейн выдохнул — длинно, дрожаще, и его пальцы вцепились в попону.

— Вот, — Ланселот замер, давая ему привыкнуть. — Чувствуешь? Как хорошо, когда я внутри. Как правильно. Твоё тело знает это, даже если твоя гордость сопротивляется.

— Моя гордость… — Гавейн сглотнул, чувствуя, как член рыцаря пульсирует внутри. — Ты уничтожаешь её.

— Нет, — Ланселот начал двигаться — медленно, глубоко, смакуя каждый дюйм. — Я заменяю её. Вместо гордости — знание того, что ты мой. Что этот зад, этот рот, это тело — всё принадлежит мне. И когда ты это примешь, станет легче. Ты перестанешь бороться и просто будешь принимать.

Он ускорился. Шлепки бёдер о ягодицы заполнили конюшню влажным ритмом. Гавейн уже не сдерживал стонов — они вырывались сами, глухие, сдавленные, в такт толчкам.

— Да… — выдохнул Ланселот. — Слушай себя. Слушай, как ты мокрый, как хлюпает вокруг меня. Это всё от того, что я трахал тебя всю ночь. Ты не высох ни на мгновение. Ты готов всегда, в любой час, стоит мне только захотеть.

— Я… — Гавейн попытался сказать что-то, но рыцарь накрыл его рот ладонью, прижимая голову к себе. Другой рукой он схватил оруженосца за член, и Гавейн дёрнулся, застонав в ладонь.

— Тихо, — шепнул Ланселот, двигаясь всё быстрее. — Я хочу кончить в тебя ещё раз. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, когда я наполняю тебя. А потом, может быть, ещё раз. И ещё. Пока ты не забудешь, каково это — быть пустым.

Ритм стал жёстче. Ланселот вбивался в него, как в прошлую ночь — безжалостно, глубоко, до самого основания. Гавейн чувствовал, как внутри всё напрягается, как его собственный член пульсирует в ладони рыцаря, и унижение смешивается с чем-то тёмным, жадным, что распирало его изнутри.

— Кончи, — приказал Ланселот, сжимая его член. — Кончи, пока я трахаю тебя. Покажи мне, как сильно твоё тело любит это.

Гавейн застонал в ладонь, выгибаясь. Семя ударило в попону горячей струёй, и в тот же миг внутри него снова взорвалось — толчок, ещё один, и ещё. Сперма залила его, растеклась по измученной дыре, смешиваясь с первой порцией.

Ланселот не остановился. Он продолжал двигаться, теперь медленнее, растягивая удовольствие, чувствуя, как Гавейн дрожит и сжимается вокруг него.

— Ещё раз, — прошептал он, наклоняясь к уху оруженосца. — Я хочу ещё раз. Ты выдержишь.

— Я… — голос Гавейна сорвался. — Я не могу…

— Можешь, — Ланселот поцеловал его в шею, влажно, горячо. — Ты можешь всё, что я скажу. Ты мой. И этой ночью я докажу тебе это. Снова. И снова. Пока ты не перестанешь считать.

разгоряченный рыцарь ебет Каверна так глубоко что ...

Ланселот вбивался в него, не давая передышки. Каждый толчок — глубже, яростнее, до самого предела. Гавейн чувствовал, как член рыцаря упирается во что-то потаённое, как натягивается кожа его живота от напора изнутри. Он видел это — выпуклость, движущуюся под тонкой тканью, и от этого зрелища кровь стучала в висках.

— Смотри, — выдохнул Ланселот, перехватывая его взгляд. — Видишь, как глубоко я в тебе? Каждый дюйм моего члена — внутри твоего тела. Ты чувствуешь его? Чувствуешь, как он упирается в твою ладонь, если ты прижмёшь руку к животу?

Гавейн, повинуясь какому-то тёмному инстинкту, прижал ладонь к животу. И почувствовал — твёрдый, движущийся бугор под кожей. Член рыцаря. Его собственный живот, натянутый этим вторжением. Он застонал — громко, отчаянно, не в силах сдержать ни стыда, ни восторга.

— Да, — прошептал Ланселот, замедляясь, чтобы дать ему ощутить каждое движение. — Чувствуй меня. Чувствуй, как я трахаю тебя изнутри. Как я отмечаю тебя — не только снаружи, но и внутри. Каждая клетка твоего тела знает мой вкус, мой запах, мой ритм.

Он вышел почти полностью, и Гавейн всхлипнул от потери. Но рыцарь тут же вогнал обратно, и из ануса оруженосца вырвался непристойный, влажный звук — громкий, хлюпающий, наполненный воздухом и спермой.

— О, — Ланселот усмехнулся, замирая на мгновение. — Ты слышал это? Твоя дыра хлюпает, как шлюха, которую трахали всю ночь. Она не стесняется. Она просит ещё.

Гавейн покраснел до корней волос, но его тело отозвалось на эти слова — сжалось вокруг члена рыцаря, втягивая его глубже.

— Ты мне нравишься, — Ланселот начал двигаться снова, но теперь медленнее, глубже, почти вынимая и снова вгоняя до конца. — Я люблю, когда ты пытаешься быть гордым, но твоё тело предаёт тебя. Когда ты хочешь сказать «нет», но твой рот открывается для меня. Когда ты смотришь на меня с ненавистью, но твой зад сжимает мой член так, будто боится, что я уйду.

— Я не… — Гавейн попытался возразить, но Ланселот накрыл его рот ладонью, прижимая голову к себе. Другой рукой он схватил оруженосца за член, и Гавейн дёрнулся, застонав в ладонь.

— Тихо, — шепнул Ланселот, двигаясь всё быстрее. — Я хочу кончить в тебя ещё раз. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, когда я наполняю тебя. А потом, может быть, ещё раз. И ещё. Пока ты не забудешь, каково это — быть пустым.

Ритм стал жёстче. Ланселот вбивался в него, как в прошлую ночь — безжалостно, глубоко, до самого основания. Гавейн чувствовал, как внутри всё напрягается, как его собственный член пульсирует в ладони рыцаря, и унижение смешивается с чем-то тёмным, жадным, что распирало его изнутри.

— Кончи, — приказал Ланселот, сжимая его член. — Кончи, пока я трахаю тебя. Покажи мне, как сильно твоё тело любит это.

Гавейн застонал в ладонь, выгибаясь. Семя ударило в попону горячей струёй, и в тот же миг внутри него снова взорвалось — толчок, ещё один, и ещё. Сперма залила его, растеклась по измученной дыре, смешиваясь с первой порцией.

Ланселот не остановился. Он продолжал двигаться, теперь медленнее, растягивая удовольствие, чувствуя, как Гавейн дрожит и сжимается вокруг него.

— Ещё раз, — прошептал он, наклоняясь к уху оруженосца. — Я хочу ещё раз. Ты выдержишь.

— Я… — голос Гавейна сорвался. — Я не могу…

— Можешь, — Ланселот поцеловал его в шею, влажно, горячо. — Ты можешь всё, что я скажу. Ты мой. И этой ночью я докажу тебе это. Снова. И снова. Пока ты не перестанешь считать.

— Я не просто так выбрал это место, — Ланселот оглянулся на шатёр, где сквозь полог пробивался тусклый свет лагерных костров. — Здесь нас никто не найдёт. Но если ты будешь кричать слишком громко, услышат все.

Гавейн судорожно вздохнул, когда рыцарь вышел из него, оставив пустоту, которая тут же наполнилась саднящей болью и странным голодом. Он почувствовал, как сперма вытекает из него, тёплая и липкая, стекает по внутренней стороне бедра.

— Встань на колени, — Ланселот развернул его, потянув за плечо.

Гавейн повиновался, опустившись на попону. Голова кружилась, мышцы ног дрожали. Ланселот встал перед ним, и оруженосец оказался лицом к лицу с его членом — всё ещё твёрдым, мокрым от их смешанных соков.

— Ты знаешь, что делать, — рыцарь провёл ладонью по волосам Гавейна, откидывая их назад. — Открой рот.

Гавейн поднял на него взгляд. В глазах оруженосца была смесь страха, вызова и чего-то ещё — того, что он сам не мог назвать. Он медленно открыл рот.

Ланселот не стал ждать. Он прижал головку к губам Гавейна, и оруженосец, повинуясь инстинкту, взял её в рот. Вкус был резким — сперма, пот, запах их обоих. Он поморщился, но рыцарь уже толкнулся глубже, и Гавейн почувствовал, как член упирается в нёбо.

— Да, — выдохнул Ланселот, зарываясь пальцами в его волосы. — Бери глубже. Покажи мне, на что ты способен.

Гавейн попробовал. Он обхватил ствол губами, втянул щёки, наклонил голову ниже. Ланселот застонал, подаваясь вперёд, и член вошёл ещё глубже, касаясь горла. Гавейн закашлялся, дёрнулся, но рыцарь держал его голову твёрдо, не позволяя отстраниться.

— Дыши носом, — приказал Ланселот. — И не останавливайся.

Он начал двигаться — медленно сначала, потом быстрее. Гавейн чувствовал, как слёзы выступают на глазах, как рот наполняется слюной, как каждый толчок заставляет его горло сжиматься. Это было унизительно. Это было горячо. Он ненавидел это. Он хотел этого.

— Смотри на меня, — Ланселот остановился, оставив член в его рту. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты это делаешь.

Гавейн поднял взгляд — покрасневший, влажный, с слёзами, застывшими на ресницах. Ланселот улыбнулся, медленно, хищно, и снова толкнулся вперёд.

— Хороший мальчик, — прошептал он. — Такой послушный. Такой грязный.

Он трахал его рот, не жалея, не сбавляя темп. Гавейн держался за его бёдра, впиваясь ногтями в кожу, чувствуя, как собственный член снова начинает твердеть. Это было безумие. Он кончил дважды, а всё ещё хотел большего.

— Я близко, — Ланселот зарычал, ускоряясь. — Ты будешь пить, слышишь? Всё, до последней капли.

Гавейн зажмурился, но не отстранился. Он чувствовал, как член пульсирует во рту, как головка разбухает, и в следующий миг горячая, густая струя ударила в горло. Он глотнул, инстинктивно, и ещё раз, пока Ланселот изливался в него, выдыхая ругательства сквозь зубы.

Когда рыцарь вышел, Гавейн упал на четвереньки, тяжело дыша. Сперма осталась на губах, на подбородке, смешалась со слюной. Он облизал губы, не глядя на Ланселота.

— Подойди, — Ланселот сел на попону, раздвинув ноги. — Иди сюда. Сядь на меня.

Гавейн замер. — Я… я не думаю, что смогу ещё раз…

— Сможешь, — Ланселот протянул руку, погладив его по щеке. — Ты сильнее, чем думаешь. Иди.

Оруженосец медленно поднялся, шатаясь. Ланселот взял его за талию, притягивая ближе, и Гавейн, повинуясь, оседлал его бёдра. Член рыцаря — вновь твёрдый, невероятно — упёрся в его вход.

— Медленно, — прошептал Ланселот. — Ты сам. Покажи мне, как ты хочешь этого.

Гавейн опустил руку, направляя член, и начал садиться. Медленно. Дюйм за дюймом. Он чувствовал, как растягивается, как боль смешивается с удовольствием, как внутри его всё сжимается вокруг члена. Когда он опустился до конца, оба замерли.

— Да, — выдохнул Ланселот, запрокинув голову. — Именно так. Ты внутри меня… я внутри тебя…

Гавейн начал двигаться — неуверенно сначала, потом смелее. Он поднимался почти до головки и опускался снова, чувствуя, как член рыцаря скользит по его предстательной железе. Мышцы живота напрягались, дрожали.

— Быстрее, — потребовал Ланселот, сжимая его бёдра. — Трахай меня. Используй меня.

Гавейн застонал, ускоряясь. Он вбивался в себя снова и снова, чувствуя, как жар поднимается, как внутри всё сжимается. Ланселот дёрнул его вниз, прижимая к себе, и вонзился снизу вверх, глубоко, яростно.

— Кончи, — приказал он, вцепившись в его задницу. — Кончи в меня, и я кончу в тебя. Вместе.

Гавейн выгнулся, крича. Семя брызнуло на живот Ланселота, на грудь, на лицо. И в тот же миг внутри него снова взорвалось — третье извержение, самое сильное, залившее его изнутри до пределов.

Они замерли. Дышали тяжело, сплетённые, влажные. Ланселот погладил его по спине, целуя в плечо.

— Ты останешься здесь, — сказал он тихо, почти нежно. — Со мной. Навсегда.

Гавейн закрыл глаза, чувствуя, как сперма рыцаря вытекает из него, смешиваясь с потом и слёзами. Он не знал, был ли это триумф или падение. Но он знал, что не уйдёт.