Грубые пальцы в белом кабинете

Коридор пах хлоркой и чужим страхом. Лена сидела на жестком стуле, сжимая в вспотевших ладонях направление, уже измятое по краям. Очередь двигалась медленно, каждая женщина выходила из кабинета с каменным лицом, поправляя юбку. До Лены доходили обрывки фраз из-за двери — низкий мужской голос, отрывистые команды. Она сглотнула. Гинеколог. Мужчина. С толстыми пальцами — так шептались в регистратуре.

— Следующая! — дверь распахнулась, и на пороге вырос он: высокий, седоватый, в мятом халате, с усталым, тяжелым взглядом. — Лена? Заходи, не задерживай.

Ноги стали ватными. Она вошла, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

— Раздевайся ниже пояса, ложись на кресло. Быстрее, у меня еще двадцать человек.

Лена замерла у ширмы. Пальцы не слушались, молния на джинсах будто приросла. Она стянула их, сложила на стул, оставшись в трусиках, и шагнула к креслу.

— Трусы снимай. Совсем. И садись.

Голос его звучал равнодушно, как у автомата. Лена забралась на холодное кресло, развела ноги в стороны, чувствуя, как бедра покрываются мурашками. Металлические подставки впились в пятки. Врач натянул перчатки, щелкнув резиной по запястью, и подкатил лампу ближе.

— Руки на живот. Не дергайся.

Первое прикосновение было ледяным от смазки. Его пальцы — действительно толстые, грубые, с широкими ногтями — скользнули по внутренней стороне бедра, раздвигая половые губы. Лена втянула воздух, зажмурилась.

— Расслабься, — буркнул он, — иначе будет больно.

Но расслабиться не получалось. Мышцы сжались, когда палец надавил на вход. Он не церемонился: нажал сильнее, провернул, входя внутрь. Лена тихо вскрикнула.

— Тише. Что ты как маленькая. Первый раз, что ли?

Дальше еще больнее. Лена плачет

Он не убрал руку. Наоборот, надавил глубже, разводя пальцы внутри, будто проверял что-то, чего Лена сама о себе не знала. Она вцепилась в край кресла, костяшки побелели. Слезы подступили к глазам — горячие, злые, унизительные. Она не хотела плакать при нем. Не хотела показывать, как ей страшно и больно.

— Ну-ну, — произнес он все тем же ровным голосом, не глядя ей в лицо. — Тазовые мышцы напряжены. Так и должно быть при осмотре? Нет. Ты мне мешаешь.

Лена всхлипнула. Одна слеза скатилась по виску, спряталась в волосах. Пахло резиной, спиртом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным.

— Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чем просит. Чтобы остановился? Чтобы был нежнее? Чтобы все закончилось?

Врач наконец поднял глаза. Взгляд у него был цепкий, оценивающий, как у человека, который видел сотни таких, как она, и ни одна не вызывала в нем ничего, кроме профессиональной скуки.

— Ты сама себя накручиваешь, — сказал он, вынимая пальцы. Лена дернулась от облегчения, но тут же замерла: он снова коснулся ее, теперь выше, там, где все было сжато и сухо. Провел большим пальцем по клитору, будто проверяя чувствительность. Лена вздрогнула всем телом, дернула бедрами.

— Лежи спокойно, — в его голосе появилась сталь. — Это стандартный осмотр.

— Это не... не обязательно... — прошептала она, глотая слезы.

— Я решаю, что обязательно, — отрезал он. — У тебя подозрение на дисплазию. Надо проверить реакцию тканей.

Он опустил лицо ниже, и Лена почувствовала его дыхание на внутренней стороне бедра. От стыда ее бросило в жар. Она снова зажмурилась, по щекам потекли слезы — уже не сдерживаемые, частые, горячие. Плечи затряслись.

— Не реви, — сказал он, не отрываясь от своего занятия. — Хуже делаешь.

Дальше врач засунул два пальца и потянул в стороны...

Он снова коснулся её, и Лена дёрнулась, всхлипнув сквозь зубы. Пальцы у него были сухие, тёплые, неумолимые. Два сразу. Он ввёл их не резко, но так глубоко, что она почувствовала давление где-то внизу живота, будто её распирало изнутри.

— Не сжимайся, — велел он, и в голосе не было ни капли сочувствия. — Я же сказал, мышцы расслабь.

— Я не могу... — выдохнула Лена, хватая ртом воздух. Ноги дрожали, разведённые в стороны, беспомощные. Она чувствовала каждое движение его пальцев внутри, как он разводил их, растягивая её, и от этого становилось горячо и стыдно до тошноты.

— Можешь, — отрезал он. — Дыши ртом. Медленно.

Лена попыталась вдохнуть, но вышло только судорожно, с всхлипом. Слёзы катились по вискам, щекотали уши, затекали в волосы. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что тело не слушалось, за то, что лежит перед ним раскрытая, мокрая от слёз, и не может даже сжать ноги.

Он потянул пальцы в стороны — сильно, безжалостно. Лена вскрикнула. Не сдержалась, не смогла. Звук получился тонкий, жалобный, совсем не похожий на её голос.

— Тише, — бросил он. — Сейчас будет неприятно. Потерпи.

Он убрал руку, и Лена на секунду выдохнула, решив, что всё закончилось. Но тут же услышала металлический лязг — он открыл стерильный лоток, выложенный белой салфеткой. Она не видела, что там лежит, но знала. Знала, чем заканчиваются такие осмотры, и от этого знания внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Не надо... — прошептала она, приподнимаясь на локтях. — Пожалуйста, не надо зеркало...

— Ляг, — приказал он, даже не взглянув на неё. — Или мне санитарку позвать, чтобы держала тебя?

Зеркало слишком большое, входит ужасно глубоко, ши...

Лена замерла. Угроза подействовала — мысль о том, что её будут держать чужие руки, пока он делает с ней это, оказалась страшнее самого осмотра. Она медленно легла обратно, чувствуя, как холодная клеёнка липнет к вспотевшей спине.

Он выпрямился, и в его руке блеснуло зеркало. Лена увидела его краем глаза — металлическую рукоятку, отполированную до блеска, и широкую гладкую ложку, которая казалась невозможно большой. Нет. Это не могло в неё войти. Это просто не могло в неё войти.

— Расслабься, — повторил он, и его ладонь легла на внутреннюю сторону её бедра, надавливая, разводя ногу ещё шире. — Дыши глубже. Медленно.

— Оно не влезет, — прошептала Лена, и голос её сорвался. Слёзы опять потекли, горячие, солёные, заливая щёки. — Оно слишком большое...

— Влезет, — спокойно ответил он, смазывая ложку гелем из тюбика. Лена слышала, как влажно хлюпнул гель, как он размазал его по металлу пальцами. — Это стандартный гинекологический размер. Ты взрослая женщина, Лена. Не драматизируй.

Металл коснулся её входа, и Лена вздрогнула всем телом. Холодный. Даже через гель — ледяной, обжигающий. Она попыталась отстраниться, но его рука крепче сжала бедро, удерживая на месте.

— Не дёргайся. Я ввожу.

Он нажал, и Лена почувствовала, как её растягивает. Медленно, неумолимо, шире, чем она могла себе представить. Она застонала, вцепилась пальцами в края кушетки, побелевшие костяшки. Зеркало входило глубже, раздвигая её изнутри, и боль нарастала — тупая, распирающая, заставляющая ноги трястись.

— Больно... — выдохнула она, задыхаясь. — Пожалуйста, больно...

— Потерпи, — отозвался он, не останавливаясь. — Осталось немного.

Врач всё шире и шире раздвигает зеркало. Лене боль...

Лена зажмурилась, из-под век брызнули слёзы. Она слышала собственное дыхание — рваное, с всхлипами, как у загнанного зверя. Металл внутри неё медленно поворачивался, и это было невыносимо. Не просто холод — давление, распирающее изнутри, будто её раздирали на части.

— Нет-нет-нет, — зашептала она, мотая головой по клеёнке. — Убери... пожалуйста, убери...

Врач не ответил. Вместо этого его пальцы легли на винт сбоку зеркала, и Лена услышала тихий металлический щелчок. Ещё один. И ещё.

— Сейчас будет немного неприятно, — произнёс он ровным, будничным голосом, словно предупреждал об уколе. — Я раскрываю створки.

Он начал сжимать рукоятку, и Лена почувствовала, как внутри неё что-то раздвинулось. Шире. Ещё шире. Стенки влагалища растягивались, горели, и она закричала — тонко, жалобно, не в силах сдержаться.

— А-а-а... хватит! Хватит, пожалуйста!

— Дыши, — сказал он, не останавливаясь. — Я ещё не раскрыл до конца.

— Не надо... — она всхлипнула, захлёбываясь воздухом. — Я не могу... это слишком...

Её бёдра тряслись. Она пыталась сжать ноги, но он удерживал их — одна рука на колене, вторая всё ещё на рукоятке, и с каждым нажатием створки расходились всё шире. Лене казалось, что она сейчас разорвётся. Что её тело не создано для такого. Что этот холодный, безжалостный инструмент внутри неё выворачивает её наизнанку.

— Пожалуйста... — прошептала она уже почти без голоса. — Я сделаю всё, что скажете... только прекратите...

— Я не могу прекратить, Лена, — ответил он спокойно. — Осмотр должен быть завершён. Ты же не хочешь, чтобы я вызвал санитарок?

— Санитарок? — Лена захлебнулась этим словом. В голове мгновенно нарисовались чужие руки, держащие её за плечи, за бёдра, пока врач продолжает. — Нет... не надо...

Она заставила себя дышать. Медленно. Через нос. Слёзы всё ещё текли по вискам, но кричать она перестала — только всхлипывала, мелко, по-детски.

— Вот так, — одобрил он. — Умница.

Щелчок. Створки разошлись ещё немного, и Лена почувствовала, как внутрь ворвался воздух — прохладный, обжигающий. Это было странно и унизительно: её раскрыли, как книгу на самой сокровенной странице, и теперь рассматривали.

— Хорошо, — произнёс врач, наклоняясь ближе. Его дыхание она ощутила на внутренней стороне бедра — тёплое, щекочущее. — Теперь посмотрим, что тут у нас.

Он взял длинный металлический инструмент, похожий на вязальный крючок. Лена не видела его, но слышала, как звякнули инструменты на подносе. Её тело напряглось снова.

— Не сжимайся, — сказал он, касаясь пальцем её бедра. — Если будешь напрягаться, будет больнее.

— Я не могу... — прошептала она. — Я не могу расслабиться, когда вы...

— Когда я что?

Она не ответила. Просто отвернула лицо, уткнувшись щекой в холодную клеёнку. Врач хмыкнул.

— Когда я смотрю на тебя вот так? — закончил он за неё. — Когда вижу тебя насквозь? Но ты ведь сама пришла, Лена. Сама записалась на осмотр. Сама разделась и легла на это кресло. Так ведь?

— Да... — выдохнула она.

— Тогда что изменилось?

Он не ждал ответа. Его пальцы — в тонкой резине перчатки — коснулись её раскрытых половых губ. Лена вздрогнула всем телом. Прикосновение было деловым, точным, но от этого не менее интимным. Он развёл створки ещё чуть-чуть, фиксируя их в новом положении, и Лена застонала сквозь зубы.

— Слишком широко...

Врач раздвинул стеночки максимально, Лана кричит о...

— Слишком широко... — повторила она, уже почти плача. — Пожалуйста... хватит...

Но он не остановился. Его пальцы легли на холодный металлический рычажок сбоку от её бедра и надавили. Створки раздвинулись до предела, до той грани, где мышцы уже не просто растягиваются, а начинают гореть.

Лена вскрикнула. По-настоящему. Резко, тонко, как от удара. Тело рванулось вверх, но ремни держали крепко — только бёдра задрожали, а пальцы вцепились в края кресла.

— Тише, — сказал он, и в голосе не было ни капли сочувствия. — Я предупреждал: не напрягайся.

— Мне больно! — выкрикнула она. — Вы... вы обещали...

— Я обещал, что не стану делать тебе больно? — он наклонился, заглядывая ей в лицо. — Разве?

Она не ответила, только замотала головой, размазывая слёзы по щекам. Внутри всё пульсировало. Казалось, что её разорвали на две части, что между ног теперь не её тело, а открытая, незащищённая рана.

Врач выпрямился и снова повернулся к столику. Металл звякнул о металл. Лена услышала, как он что-то взял — длинное, тяжёлое. Она не видела, но знала: это для неё. Сейчас это окажется внутри.

— Не надо... — прошептала она. — Пожалуйста, доктор... я не могу...

— Можешь, — отрезал он. — Ты уже почти готова.

Холодное прикосновение к бедру. Потом к раскрытой, горячей плоти. Лена зажмурилась, стиснула зубы, вжалась затылком в клеёнку. Металл был ледяным, и от этого контраста — лёд снаружи, жар внутри — по всему телу побежали мурашки.

Он не вошёл сразу. Дразнил. Водил концом инструмента по внутренней стороне, по натянутой коже, по тому месту, где начинался вход. Лена дышала рвано, живот сводило от ожидания.

— Не сжимай мышцы, — повторил он, и в этот момент инструмент скользнул внутрь.

Врач вошел внутрь инструментом, ввел в шейку матки...

Металл вошёл не плавно, а как-то сразу, одним длинным, неумолимым движением. Лена закричала — не сдерживаясь, во весь голос. Тело выгнулось дугой, ноги задрожали, и она почувствовала, как внутри всё сжалось вокруг холодного стержня, отчаянно пытаясь вытолкнуть чужеродное.

— Тише, тише, — пробормотал он, но не остановился. Инструмент продвигался глубже, раздвигая её, заставляя чувствовать каждую миллиметр. — Расслабься. Сопротивлением ты делаешь только хуже.

— Я не могу... — простонала она, царапая ногтями клеёнку. — Господи, как больно...

Он не ответил. Вместо этого слегка повернул инструмент, и Лена почувствовала, как его конец упирается во что-то внутри — туда, где начиналась шейка. Она не знала анатомии так глубоко, но тело само подсказало: это было то самое место, куда не должно было проникать ничего.

— Сейчас будет неприятно, — предупредил он, и впервые в его голосе мелькнуло что-то похожее на... нет, не жалость. Скорее, деловитость.

Он надавил.

Лена закричала снова. На этот раз крик получился каким-то сдавленным, будто из неё выбило весь воздух. Инструмент медленно, но неотвратимо проходил через шейку, расширяя её, заставляя мышцы, которые никогда не должны были растягиваться, поддаваться. Боль была не острой — она была глубинной, тянущей, разливающейся по всему низу живота, отдающей в поясницу и ноги.

— Не дёргайся, — сказал врач, удерживая её бёдра свободной рукой. — Ты сама себе мешаешь.

— Пожалуйста... — Лена уже не кричала, только хныкала, мелко вздрагивая всем телом. — Пожалуйста, остановитесь... я не выдержу...

— Выдержишь, — отрезал он. — Знаешь, что такое роды?

Врач ввел инструмент глубже. Потом сказал нужны ук...

— Выдержишь, — отрезал он. — Знаешь, что такое роды?

Лена не ответила, только всхлипнула. Он снова надавил, и на этот раз инструмент прошёл ещё глубже, упираясь в самую глубину, туда, где, казалось, уже не было ничего, кроме сплошной, пульсирующей боли. Она почувствовала, как холодный металл разворачивается внутри неё, и от этого ощущения к горлу подкатила тошнота.

— Всё, достаточно, — произнёс он почти буднично, и Лена почувствовала, как стержень медленно выходит обратно. Это было не легче — каждое движение заставляло её сжиматься и стонать.

Она лежала, раскинув ноги, мокрая от пота и слёз, и не могла понять, закончилось ли это. Но врач уже повернулся к столику, звякнул инструментами, и в его руке появился шприц. Длинная тонкая игла блеснула под лампой.

— Теперь уколы, — сказал он, не глядя на неё. — В шейку. Будет больно, но терпимо. Врать не буду, но выбора нет.

Лена приподнялась на локтях, с ужасом глядя на иглу.

— Куда? — прошептала она, хотя уже знала ответ.

— В шейку матки. Она сейчас раскрыта, так что я достану. Лежи.

Он снова встал между её ног, и Лена почувствовала, как холодные расширители снова раздвигают её. Она зажмурилась, вцепившись в края кушетки. Первое прикосновение иглы она ощутила как ожог — тонкий, острый, пронзающий насквозь.

— А-а-а! — закричала она, и крик этот был не сдавленным, а пронзительным, визгливым, почти животным. Ноги задёргались, но он снова прижал её бёдра, не давая закрыться.

— Тихо, тихо, не дёргайся. Игла уже внутри, если будешь двигаться, будет хуже.

Он надавил на поршень, и Лена почувствовала, как по жилам разливается что-то обжигающее, тяжёлое, будто расплавленный свинец. Боль была не острой, а тупой, распирающей, заполняющей всё внутри — от поясницы до самого горла. Она застонала сквозь зубы, и этот стон перешёл в хрип.

— Ну вот, одна есть, — пробормотал врач, вынимая иглу. — Осталось ещё две.

— Ещё?.. — выдохнула она, не веря.

— Три укола, по кругу. Ты держись, скоро всё закончится.

Он снова приставил иглу, на этот раз чуть левее, и Лена вцепилась в кушетку так, что ногти заскрипели по клеёнке. Новый укол — и снова это жжение, растекающееся по низу живота, как будто кто-то разлил внутри кислоту. Она закричала снова, уже тише, обессиленно, и врач, не обращая внимания, взял третий шприц.

Последний укол был самым мучительным. Игла вошла глубже, и Лена почувствовала, как её тело выгибается дугой — само, не спрашивая. Он свободной рукой надавил ей на живот, прижимая обратно к кушетке.

— Лежи. Лежи, я сказал.

Она всхлипнула, закусив губу, и почувствовала на языке вкус соли и железа. Слёзы текли по вискам в волосы, мокрые пряди липли к щекам. Казалось, всё тело превратилось в один сплошной оголённый нерв, и каждое прикосновение, даже воздуха, отдавалось болью.

— Всё, — сказал он наконец, откладывая шприц. — Теперь лежи минут пять, не вставай. Пусть лекарство разойдётся.

Лена не ответила. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как в ушах шумит кровь. Кушетка под ней была мокрой — пот, а может, и что-то ещё. Между ног всё горело, как после ожога, и она боялась пошевелиться.

Врач стянул перчатки, бросил их в ведро. Подошёл к раковине, включил воду. Звук был почти успокаивающим — обычный, бытовой, как на кухне. Лена повернула голову и сквозь полуприкрытые веки смотрела, как он моет руки, как вытирает их белым полотенцем.

— Ну что, — произнёс он, обернувшись. — Самое страшное позади. Теперь будет тянуть, но это терпимо.

Она не нашла в себе сил ответить. Только прикрыла глаза и попыталась дышать — медленно, через нос, как учили когда-то на курсах йоги. Вдох. Выдох. Вдох.

Но уже через минуту она почувствовала, что внутри что-то меняется. Жжение утихало, уступая место странному, тяжёлому теплу. Оно поднималось от шейки вверх, растекалось по животу, спускалось к бёдрам. Лена нахмурилась, прислушиваясь к своему телу. Это было… непривычно.

— Что… что это? — спросила она, приподнимаясь на локтях.

Врач уже сидел за столом, что-то записывая в карту. Поднял голову, посмотрел на неё поверх очков.

— Препарат начал действовать. Он расширяет сосуды, усиливает приток крови. Ты должна чувствовать тепло. Это нормально.

— Тепло?.. — повторила она, и голос её дрогнул. — Это не тепло. Это…

Она осеклась, не зная, как описать. Тепло было слишком слабым словом. Внутри разгорался настоящий пожар — но не болезненный, а странный, щекочущий, почти сладкий. Казалось, каждая клеточка внизу живота набухала, наливалась чем-то горячим и пульсирующим. Лена сжала бёдра, и от этого движения по телу прошла дрожь — невольная, острая.

— Это может ощущаться как прилив, — спокойно сказал врач, не отрываясь от записей. — У некоторых бывает лёгкое возбуждение. Побочный эффект.

— Лёгкое?! — выдохнула она, и щёки её вспыхнули. — Да я… я не могу…

Он наконец поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то цепкое, внимательное. Лена увидела, как он медленно отложил ручку.

— Что не можешь?

Она не ответила. Откинулась обратно на кушетку, зажмурилась. Но закрытые глаза не помогали — наоборот, темнота усиливала ощущения. Ей казалось, что она чувствует, как кровь течёт по венам, как что-то горячее и вязкое заполняет её изнутри, как набухают и пульсируют невидимые точки, о которых она даже не подозревала.

— Скажи мне, что ты чувствуешь, — раздался его голос, теперь ближе. Она вздрогнула и открыла глаза. Врач стоял у кушетки, глядя на неё сверху вниз.

— Я не знаю… — прошептала Лена. — Будто меня разбирает изнутри. Будто я… теку.

Он молчал. Потом медленно, очень медленно положил ладонь ей на живот — туда, где кожа была мокрой и горячей. Лена вздрогнула, как от удара током, но не отстранилась. Его рука была прохладной, и от этого контраста всё внутри сжалось в тугой узел.

— Так бывает, — произнёс он негромко, и в голосе его появились новые нотки — низкие, тягучие. — Препарат разогревает. Тебе нужно расслабиться. Иначе будет хуже.

— Как расслабиться? — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы скользят ниже, к краю медицинской простыни, которой она была кое-как прикрыта.

Он не ответил. Вместо этого откинул простыню, и прохладный воздух коснулся её мокрых бёдер. Лена вскинулась было, но он удержал её — мягко, но настойчиво.

— Тихо, — сказал он. — Я должен проверить, как раскрылась шейка. Лежи.

Она покорно откинулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Его пальцы снова оказались между её ног, но теперь — без перчаток, без инструментов. Просто тёплые, сухие, уверенные. Он раздвинул её складки, и Лена едва не вскрикнула — настолько остро, настолько пронзительно было это прикосновение.

— Ты вся горишь, — заметил он, и в его голосе ей послышалась усмешка. — И мокрая. Это хорошо. Значит, препарат работает.

— Это невыносимо, — прошептала она, стискивая зубы. — Я не могу лежать. Мне нужно…

— Что тебе нужно?

Его палец скользнул выше, к набухшему клитору, и Лена дёрнулась, как от разряда. Из горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. Она вцепилась в его запястье, но не оттолкнула, а наоборот, прижала крепче.

— Вот так, — произнёс он, и палец его начал двигаться — медленно, по кругу, едва касаясь. — Не сдерживайся. Тебе нужно сбросить напряжение. Иначе препарат не подействует как надо.

— Это… это же неправильно, — выдохнула она, но бёдра её уже сами подались навстречу, и спина выгнулась, отрываясь от кушетки.

— Ничего неправильного, — ответил он, надавливая сильнее. — Я врач. Я знаю, что делаю.

Лена застонала, уже не сдерживаясь. Внутри всё плавилось, дрожало, скручивалось в спираль. Его пальцы были везде — на клиторе, на складках, проникая внутрь, растягивая, поглаживая. Она чувствовала, как с каждым движением что-то в ней поднимается, как волна, готовая разбиться.

— Пожалуйста… — прошептала она, не понимая, о чём просит. — Пожалуйста, ещё…

Он ускорил темп, и второй рукой накрыл её грудь, сжал сосок через тонкую ткань сорочки. Лена вскрикнула, выгнулась, и мир на мгновение рассыпался на тысячи осколков — ярких, горячих, ослепительных. Оргазм накрыл её с такой силой, что она забилась на кушетке, хватая ртом воздух, и из глаз снова брызнули слёзы — но теперь не от боли.

Когда она открыла глаза, врач снова стоял у стола, вытирая руки. Лена лежала, распластанная, дрожащая, и чувствовала, как по ногам стекает влага — её собственная, обильная, горячая.

— Ну как? — спросил он, не оборачиваясь. — Полегчало?

Она не ответила. Только смотрела в потолок и пыталась понять, что сейчас произошло. Но мысли путались, расползались, как мокрые нитки. Внутри ещё пульсировало, и она знала — это ещё не конец. Препарат продолжал работать, разгоняя кровь, разжигая то, что, казалось, уже погасло.

— Через десять минут повторим, — сказал он, поворачиваясь к ней. — И учти: во второй раз может быть сильнее. Так что лучше не сдерживайся.

Лена медленно села, придерживая край кушетки. Голова кружилась, ноги дрожали. Она посмотрела на него — на его спокойное лицо, на аккуратный халат, на руки, которые только что были внутри неё. И вдруг поняла, что не может дождаться этих десяти минут.

— А можно… — она облизала пересохшие губы. — Можно не ждать?

Он улыбнулся краем рта, и в этой улыбке было что-то, от чего у неё снова всё сжалось внизу живота.

— Можно, — ответил он, подходя ближе. — Но тогда сядь на край. Так будет удобнее.

Лена послушно сползла с кушетки, и его руки уже подхватили её, развернули, усадили так, что ноги разъехались в стороны. Он встал между ними, расстегнул халат, и она увидела его член — крупный, налитой, с тёмной багровой головкой. Сердце её пропустило удар.

— Это тоже часть лечения? — спросила она, и голос её сорвался.

— Самая важная часть, — ответил он, прижимаясь к ней. — Головка должна пройти через шейку. Только так препарат сработает полностью.

Он вошёл в неё одним движением — резко, глубоко, до самого конца. Лена вскрикнула и вцепилась в его плечи, чувствуя, как его член распирает её изнутри, заполняя каждую клеточку, каждую пустоту. Это было не похоже на то, что она испытывала раньше, — казалось, она ощущает его всем телом, до самого горла.

— Да, вот так… — выдохнул он, начиная двигаться. — Принимай. Глубже. Ещё.

Она закинула ноги ему на поясницу и застонала в голос, уже не думая о том, как это выглядит. Его член ходил в ней рывками, жёстко, размеренно, и с каждым толчком внутри что-то нарастало, разгоралось, готовое взорваться.

— Ты чувствуешь, как я прохожу в шейку? — спросил он, и голос его был хриплым, сбитым. — Чувствуешь?

— Да-а-а… — простонала она, запрокидывая голову. — Ещё… глубже…

Он ускорился, вбиваясь в неё так, что кушетка заскрипела под ними. Лена чувствовала, как пот стекает по её спине, как его пальцы впиваются в её бёдра, как его член набухает внутри, становясь ещё твёрже. И когда он кончил — с глухим стоном, вжавшись в неё до предела, — она почувствовала, как горячая сперма заполняет её изнутри, и от этого ощущения её собственный оргазм накрыл её снова — мощный, слепящий, вырывающий из груди крик.

Они замерли, тяжело дыша. Его лоб был прижат к её плечу, и она чувствовала, как его дыхание щекочет ей шею. Внутри ещё пульсировало, и она не хотела, чтобы он выходил.

— Теперь точно всё, — прошептал он наконец, отстраняясь. — Препарат разошёлся. Ты молодец.

Лена сидела на краю кушетки, опустошённая, мокрая, дрожащая. Между ног всё горело, но это было уже не болью, а чем-то другим — тёмным, сладким, тягучим. Она смотрела, как он приводит себя в порядок, как застёгивает халат, как поправляет очки. И не могла поверить, что всё это произошло с ней.

— Через месяц придёшь на осмотр, — сказал он буднично, садясь за стол. — Если что-то будет беспокоить — звони.

Она молча кивнула, сползла с кушетки, натянула трусы, одёрнула сорочку. Ноги не слушались, и ей пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. У двери она обернулась.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Он поднял голову, и в его глазах снова мелькнула та странная усмешка.

— Не за что. Это моя работа.

Лена вышла в коридор, прикрыла за собой дверь и прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Она не знала, что чувствует — стыд, облегчение, возбуждение или всё сразу. Но одно знала точно: она придёт на осмотр. Обязательно придёт.