Страх и золото брачной ночи

Свечи в опочивальне дрожали, отбрасывая на стены длинные тени. Регина стояла у окна, прижимая ладони к холодному стеклу, и смотрела на ночной сад. Сзади, за тяжелой дверью, уже слышались шаги. Тяжелые, медленные. Она зажмурилась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Лорд-камергер объявил, что король Леопольд желает видеть свою супругу. Свою юную, невинную, испуганную супругу. Регина сжала пальцы так, что костяшки побелели. Ей было семнадцать. Ему — под шестьдесят. Его руки были как лопаты, плечи — как дубовые плахи, а когда он наклонился поцеловать ее на церемонии, она почувствовала запах старого вина и табака.

Дверь отворилась. Он вошел — огромный, заполнивший собой весь проем. В одной рубахе, распахнутой на груди, покрытой седыми волосами. На поясе — шнур, и под ним уже угадывалась тяжелая выпуклость.

— Ну, маленькая королева, — голос у него был низкий, с хрипотцой. — Чего стоишь, как статуя? Иди сюда.

Регина не двинулась. Колени дрожали. Она видела его член, когда он раздевался при слугах — он не стеснялся, и она случайно подняла глаза. Этот ствол, толстый, как ее запястье, с темной головкой, набухший и тяжелый. Она представила, как он войдет в нее, и по спине пробежал ледяной ток.

— Я... я боюсь, ваше величество.

— Леопольд. Для тебя — просто Леопольд. — Он шагнул ближе, и она почувствовала жар его тела. — Боишься моего друга? — Он усмехнулся и взял себя за низ, покачивая в ладони. — Он большой, это правда. Но он умеет быть нежным.

— Он порвет меня, — выдохнула Регина, и глаза ее наполнились слезами. — Я видел его. Он как... как дубина.

Леопольд вдруг расхохотался. Гулко, раскатисто. Но смех был добрый.

— Ох, дитя мое. Дай-ка я тебе кое-что покажу.

Реджина плачет от страха. Судя по слухам, Леопольд...

— Иди сюда, — повторил он, уже тише. — Я не кусаюсь. Пока что.

Регина сделала шаг. Потом другой. Он взял ее за руку — ладонь у него была горячая, шершавая, как кора старого дуба — и повел к кровати. Огромное ложе с балдахином, на котором она спала всего третью ночь. Простыни еще хранили запах лаванды, которой ее фрейлины пересыпали белье.

— Стой, — сказал он, и его пальцы взялись за шнуровку ее платья. — Не дергайся.

Он раздевал ее медленно, сосредоточенно, как мастер, разбирающий дорогой механизм. Плечи платья сползли, обнажив ключицы. Регина вздрогнула, когда его пальцы коснулись шеи. Потом он развязал корсет, и она почувствовала, как ослабла хватка на ребрах. Воздух наполнил легкие, и вместе с ним пришла новая волна страха.

— Ложись, — сказал Леопольд, кивнув на кровать.

Она легла. Спина коснулась прохладного шелка, и она сжалась, обхватив себя руками. Леопольд стянул рубаху через голову. Тело у него было старое, но крепкое — грудь поросла седым волосом, живот нависал над поясом штанов. Он расстегнул их и позволил упасть на пол. Член встал сразу, набухший и тяжелый, с темной головкой, блестящей от влаги.

Регина отвернулась.

— Посмотри на меня, — голос его стал мягче. — Не на него. На меня.

Она перевела взгляд. Леопольд опустился на кровать, и матрас прогнулся под его весом. Он лег рядом, и его рука легла ей на живот.

— Ты дрожишь, как осиновый лист, — сказал он. — Тише, тише. Я не зверь.

— Говорят... — Регина сглотнула. — Говорят, вы... что вы с прошлой женой...

— Что я ее драл как кобылу? — Он усмехнулся, но без злости. — Было дело. Она любила погорячее. Но ты — другое дело. Ты цветок, а не кобыла. Цветы надо поливать, а не ломать.

Король говорит с Реджиной, пытаясь её расслабить, ...

Его слова звучали разумно, но страх не уходил. Он тяжело дышал, и его член упирался ей в бедро — горячий, пульсирующий. Регина попыталась расслабиться, но каждая мышца тела была напряжена, как струна.

— Дай мне руку, — сказал Леопольд.

Она подчинилась. Он поднес ее ладонь к своему лицу, поцеловал пальцы, потом опустил вниз, к своему паху.

— Потрогай. Не бойся.

Ее пальцы коснулись его члена, и она вздрогнула — он был такой горячий, твердый, что казался раскаленным железом. Леопольд тихо выдохнул, когда ее рука сжалась вокруг него.

— Вот так, — прошептал он. — Не сжимай так крепко. Легче.

Она провела ладонью вверх-вниз, неумело, но послушно. Он закрыл глаза на мгновение, и на лице его появилось выражение блаженства. Потом он открыл глаза и посмотрел на нее.

— Теперь ты. Раздвинь ноги.

Регина замерла. Он мягко, но настойчиво развел ее колени, и она почувствовала, как его пальцы скользнули вверх по внутренней стороне бедра. Она сжалась, когда они коснулись ее самых интимных мест.

— Какая ты гладкая, — пробормотал он. — Мягкая. Как шелк.

Его палец скользнул по ее половым губам, раздвигая их. Регина задержала дыхание. Он нащупал клитор и начал медленно, круговыми движениями, массировать его. Она вздрогнула от неожиданности — это было странно, непривычно, но не больно.

— Видишь, — сказал он. — Я же говорил, что не зверь. Расслабься.

Она попыталась. Действительно попыталась. Но когда его палец скользнул ниже, к входу во влагалище, ее тело снова напряглось. Он надавил — и она вскрикнула.

— Больно!

Леопольд остановился. Посмотрел на нее с сомнением, потом снова опустил пальцы.

— Потерпи. Сейчас будет легче.

Но боль не уходила, только нарастала. Одним пальце...

Продолжение:

— Потерпи, — повторил он, но голос его стал глуше, жестче. — Сейчас привыкнешь.

Но боль не уходила. Наоборот — нарастала, когда он добавил второй палец. Регина закусила губу до крови, но слезы все равно потекли по щекам.

— Пожалуйста... — прошептала она, пытаясь свести колени.

— Нет, — Леопольд сжал ее бедро своей рукой, удерживая на месте. — Ты должна привыкнуть. Ты же королева, а не девочка.

Его пальцы двигались внутри нее — грубо, нетерпеливо, растягивая, раздвигая. Влагалище было сухим, и каждый толчок отдавался в ней острой вспышкой боли. Она всхлипывала, вцепившись в простыню, комкая ее влажными от пота пальцами.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В его взгляде не было злости — было что-то другое. Голод. Нетерпение. Как будто он смотрел не на нее, а сквозь нее.

— Ты плачешь, — заметил он. — А знаешь, что бывает с королевами, которые плачут в первую брачную ночь? Их мужья ищут утешения в других местах.

— Мне больно, — выдавила она сквозь слезы.

— Я знаю. Но это пройдет.

Он вытащил пальцы — мокрые, блестящие от ее слез и смазки, которая начала появляться, хоть и с трудом. Она почувствовала облегчение — но лишь на мгновение.

Леопольд встал на колени между ее ног. Расстегнул штаны. Его член вырвался наружу — длинный, толстый, с темной головкой, уже влажной от смазки. Регина в ужасе уставилась на него.

— Нет... — прошептала она.

— Да, — ответил он. — Или ты думала, что это все?

Он подался вперед. Головка уткнулась ей во вход, и она зажмурилась.

— Открой глаза, — сказал он. — Смотри.

Боль, дикая ужасная, разрывающая. Леопольд продвиг...

— Открой глаза, — повторил он.

Я разлепила веки. Его лицо было совсем близко — потный лоб, сжатые челюсти, глаза, в которых горело то самое голодное нетерпение. Он надавил, и я закричала.

Крик вырвался сам, хриплый, рваный, как будто меня резали живьём. Головка его члена растянула меня так, что я чувствовала каждый миллиметр, каждую складочку, которая не хотела уступать. Он был огромный — я ощущала его в горле, в груди, в животе. Он входил медленно, но неумолимо, как раскалённый прут, и я закинула голову, выгнувшись дугой, пытаясь хоть как-то ослабить давление.

— Пожалуйста... — завыла я. — Пожалуйста, не надо...

— Ш-ш-ш, — он наклонился, и его губы коснулись моей мокрой щеки. — Терпи. Терпи, моя королева.

Его рука легла мне на затылок, прижимая к подушке. Я почувствовала, как он качнулся назад, и на мгновение боль отпустила — но только для того, чтобы он снова рванул вперёд, глубже, сильнее.

Я заорала. В голос. Слёзы хлынули из глаз, заливая виски, уши, простыню. Я вцепилась ногтями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но его мышцы были каменными.

— Боже... нет...

— Ты вся сжалась, — прорычал он мне в ухо, и его голос был низким, возбуждённым. — Так туго. Так сладко.

Его член наконец вошёл до конца. Я чувствовала, как его лобок прижимается к моему, как его яйца касаются моих ягодиц. Я лежала под ним, распластанная, разорванная, дышащая короткими всхлипами.

— Вот так, — выдохнул он. — Теперь ты моя.

Он начал двигаться. Медленно, выходя почти до конца и снова входя — и каждый толчок был как удар молота. Я скулила, царапала его спину, но он только ускорялся.

— Ты чувствуешь меня? — спросил он, и в его голосе было что-то хищное. — Чувствуешь, как глубоко я в тебе?

Да, Реджина чувствовала. Леопольд порвал её. Ей бо...

Я чувствовала его целиком — каждый сантиметр, каждую жилку на его члене, который теперь ходил во мне короткими, жёсткими толчками. Слёзы продолжали катиться по вискам, затекая в уши, и я слышала через них собственный хриплый вой, словно со стороны.

— Не могу... — выдохнула я, кусая подушку. — Леопольд, пожалуйста, остановись...

Он не остановился. Наоборот, его пальцы впились в мои бёдра, приподнимая меня, меняя угол. И следующее движение оказалось ещё глубже — я задохнулась, выгнувшись, чувствуя, как его член достаёт до самого нутра, до какого-то места, о котором я даже не знала.

— Терпи, — повторил он, но голос уже был звериным, глухим. — Слышишь? Терпи.

Он вышел почти полностью и замер. На мгновение я подумала, что всё кончено, что он сжалится. Но вместо этого он взял меня за затылок, развернул лицо к себе и посмотрел прямо в глаза — мокрые, красные, полные слёз.

— Ты моя, — сказал он медленно, растягивая слова. — Скажи это.

Я покачала головой, но он только усмехнулся и — без предупреждения — одним движением вошёл обратно, до конца, до упора.

Я закричала так, что сорвала горло. Он начал двигаться — быстро, зло, ритмично. Его таз бился об меня, кожа хлопала о кожу, и этот звук смешивался с моими всхлипами и его тяжёлым дыханием. Я чувствовала, как его член раздвигает меня, как мои внутренние стенки сжимаются вокруг него — и от этого было только больнее. Каждый толчок отдавался внизу живота, в пояснице, где-то глубоко в копчике.

— Боже... — завыла я, вцепившись в простыню так, что побелели костяшки. — Мне больно...

— Знаю, — выдохнул он, и в его голосе послышалось что-то жадное. — Мне нравится, как ты кричишь.

Реджина кричит от боли всю ночь. Король всё жестче...

Он услышал меня. И, кажется, именно это его завело ещё сильнее.

— Кричи, — прорычал он, и его хватка на моих бёдрах стала железной. — Кричи для меня.

Он вошёл снова, с такой силой, что я почувствовала, как матрас ударяется о стену. И снова, и снова — он вбивался в меня, как будто хотел пробить меня насквозь. Я перестала различать отдельные толчки — они слились в один сплошной, рваный ритм, который сотрясал всё моё тело.

Я кричала. Долго, протяжно, как животное, которое заживо сдирают шкуру. Мои ногти оставляли кровавые борозды на его спине, но он не замечал. Или ему нравилось.

— Какая же ты... — выдохнул он сквозь зубы, — тесная. Господи, как же ты сжимаешь меня.

Он наклонился ниже, почти ложась на меня, и его тяжесть придавила меня к кровати. Его лицо было у моего уха, и я слышала, как он шумно дышит, как его сердце колотится у моей груди.

— Ты думала, это будет ласково? — шептал он. — Думала, я буду целовать тебя и говорить, какая ты хорошая?

Он резко качнулся вперёд, и я задохнулась.

— Нет, моя королева. Ты будешь кричать. Всю ночь. Пока не потеряешь голос.

Он выпрямился, снова приподнимая меня за бёдра, и я почувствовала, как что-то тёплое и влажное стекает по моим ягодицам. Я подумала, что это мои слёзы, но потом поняла — нет. Это была кровь.

Я хотела сказать ему, но вместо этого из меня вырвался очередной крик — он выбрал момент и вошёл так глубоко, что у меня потемнело в глазах.

— Леопольд... — прохрипела я. — Кровь... мне кажется, я...

— Я знаю, — ответил он, и его голос был спокойным, почти ласковым. — Я вижу. И это так сладко.

Он провёл пальцами по моему бедру, собирая влагу, и поднёс к своим губам. Я видела, как он облизнул их — красные, мокрые.

Реджина рыдает, она не ожидала что король настольк...

Я смотрела на его губы — красные, блестящие от моей крови — и чувствовала, как внутри меня всё сжимается от ужаса. Это был не тот Леопольд, которого я знала. Не тот, что улыбался мне на приёме, целовал руку и говорил комплименты. Передо мной был зверь, и он смотрел на меня голодными глазами.

— Не надо... — прошептала я, пытаясь отползти назад, но он держал меня за бёдра железной хваткой. — Пожалуйста, Леопольд... я не могу. Я не хочу.

Он наклонился ко мне, и его дыхание обожгло моё ухо.

— Ты не хочешь? — переспросил он, и в его голосе послышалась усмешка. — Но твоё тело говорит другое. Ты вся мокрая, Реджина. Ты сжимаешь меня так, будто не хочешь отпускать.

Я покачала головой, слёзы снова потекли по щекам.

— Это не... это не от желания, — выдохнула я. — Мне больно. Ты делаешь мне больно.

Он замер. На мгновение я подумала, что до него дошло, что он остановится, отпустит меня. Вместо этого он медленно вышел из меня — и я всхлипнула от облегчения, чувствуя, как пустота наполняет низ живота. Но он тут же перевернул меня на живот, приподнял мои бёдра и одним движением вошёл снова — глубже, чем раньше.

Я закричала, но он закрыл мне рот ладонью.

— Тсс, — прошептал он. — Ты разбудишь весь дворец, моя королева.

Я задыхалась под его ладонью, чувствуя, как его член входит в меня снова и снова. Теперь он двигался медленнее, но каждый толчок был таким же глубоким, таким же мощным. Я слышала, как он дышит — тяжело, хрипло, с каким-то звериным удовольствием.

— Какая же ты узкая, — выдохнул он. — Какая тёплая. Боже, Реджина, я мог бы трахать тебя вечно.

В этой позе еще больнее. Король трахает её сзади и...

— Нет... — простонала я, уткнувшись лицом в подушку. — Пожалуйста, не так...

Но он уже двигался во мне, медленно, глубоко, наслаждаясь каждой секундой. Его ладони легли на мои ягодицы — сначала просто сжали, разминая, а потом пальцы скользнули ниже, к самому входу в моё тело.

— Какая ты тут нежная, — проговорил он, проводя большим пальцем по сфинктеру. — Я ещё не пробовал тебя здесь.

Я замерла. Холодок ужаса пробежал по позвоночнику.

— Нет. Только не это. Только не туда.

— Почему? — он нажал сильнее, и я вскрикнула. — Ты будешь ещё теснее. Ещё слаще.

— Пожалуйста, Леопольд... — я рыдала, вцепившись в смятую простыню. — Я прошу тебя...

Он вошёл глубже, одновременно надавив пальцем на сфинктер. Я закусила губу до крови, чувствуя, как его палец проникает внутрь, туда, куда не должно быть ничего.

— Боже, — выдохнул он. — Ты такая тугая. Я чувствую твою стенку через неё.

Он двигался во мне, и его палец двигался вместе с ним — медленно, настойчиво, растягивая меня изнутри. Я кричала в подушку, заглушая собственные всхлипы, чувствуя, как низ живота горит от боли и странного, запретного тепла.

— Посмотри на себя, — шептал он, наклоняясь ко мне. — Моя королева, раздвинутая мной, полная моего члена и моих пальцев. Ты создана для этого.

Каждый его толчок теперь сопровождался движением пальца, и я чувствовала, как моё тело предательски отзывается на это — мышцы сжимаются, дыхание сбивается, и где-то глубоко внизу загорается огонь, который я не хотела признавать.

— Нет... — прорыдала я, когда его палец вышел и он снова вошёл уже двумя. — Пожалуйста, не могу...

— Ты можешь, — ответил он. — Ты будешь. Ты будешь кричать моё имя, когда я кончу в тебя.

Король говорит, что пока в попку толко пальчиком, ...

Я почувствовала, как его пальцы выскользнули из меня, и облегчение было таким острым, что я почти задохнулась. Но Леопольд не остановился. Он снова задвигался во мне, глубоко и медленно, и я слышала, как его дыхание становится тяжелее.

— Не сегодня, — проговорил он, словно читая мои мысли. — Сегодня только пальцы. Тебе нужно подготовиться, моя королева. Клизма, чистка... Всё должно быть безупречно.

Я всхлипнула, зарывшись лицом в подушку. Слёзы жгли глаза, но я не могла даже вытереть их — мои руки были прижаты к простыне его ладонями.

— Но сегодня, — он наклонился, и его губы коснулись моего уха, — я кончу в твою киску. И ты почувствуешь, как моё семя наполнит тебя. Ты будешь носить его в себе до утра.

— Нет... — прошептала я, но мой голос сорвался.

— Да, — ответил он. — И ты будешь лежать здесь, когда я уйду, и думать о том, как хорошо быть моей королевой.

Он выпрямился, и его руки легли на мои бёдра, приподнимая их выше. Я почувствовала, как его член скользит по моим складкам — мокрым, но не от желания, а от его слюны и моей крови. Он провёл головкой по клитору, и я вздрогнула от боли и странного, чужого ощущения.

— Какая ты нежная, — проговорил он. — Какая горячая. Я чувствую, как ты дрожишь.

Он вошёл в меня одним движением, и я закусила губу, заглушая крик. Он был глубоко внутри, и я чувствовала, как его член заполняет меня до самого конца. Он начал двигаться — медленно, тяжело, с каждым толчком входя всё глубже.

— Ты такая узкая, — выдохнул он. — Такая тесная. Я чувствую каждую складочку.

Я лежала под ним, чувствуя, как его бёдра ударяются о мои ягодицы, как его живот прижимается к моей спине. Его руки скользнули под меня, сжимая мою грудь, и он сжал мои соски — сильно, до боли.

Реджине больно, король бурно в неё кончает. Потом ...

Я почувствовала, как его пальцы впились в мои бёдра до синяков, и он задвигался быстрее. Жёстче. Глубже. Каждый толчок отдавался во мне волной боли, смешанной с чем-то тёмным и запретным, что я отказывалась признавать.

— Вот так, — рычал он мне в затылок. — Вот так, моя королева. Принимай меня. Всё, что я даю.

Я молчала, вцепившись в подушку, чувствуя, как слёзы капают на ткань. Он был везде — его запах, его жар, его член, раздвигающий меня изнутри. Я чувствовала, как его яйца шлёпаются о мои половые губы при каждом толчке, и от этого звука внутри всё сжималось.

— Ты моя, — выдохнул он. — Навсегда моя.

Он кончил внезапно — с глухим стоном, вонзившись в меня до самого конца, до предела. Я почувствовала, как его член пульсирует внутри, как горячая сперма заливает меня, заполняя до краёв. Он продолжал двигаться, выплескивая последние капли, и я лежала под ним, чувствуя, как его семя смешивается с моей кровью и его слюной, стекая по внутренней стороне бедра.

Он замер на мгновение, тяжело дыша. Потом вышел из меня — резко, без нежности. Я почувствовала, как опустошение разливается внизу, и всхлипнула, сжимаясь.

— Приведи себя в порядок, — бросил он, натягивая штаны. — Завтра ты мне понадобишься.

Я слышала, как его шаги удаляются, как закрывается дверь. И только тогда позволила себе разрыдаться — горько, отчаянно, уткнувшись лицом в мокрую от слёз подушку. Моё тело болело. Между ног горело огнём. Я чувствовала, как его сперма вытекает из меня, и это было самым унизительным ощущением в моей жизни.

Я не знала, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Но вдруг дверь снова открылась.

Зашли слуги короля, им приказано приготовить ванну...

Я вздрогнула, услышав скрип двери. В комнату вошли две служанки, опустив глаза долу. Они не смотрели на меня — ни на моё голое тело, ни на растёкшуюся по простыне влагу, ни на красные следы, оставленные пальцами Леопольда на моих бёдрах. Молча они внесли медную ванну с горячей водой, пар поднимался к потолку, и в комнате запахло травами.

— Его величество велел приготовить ванну, — тихо проговорила одна из них, не поднимая глаз.

Я хотела ответить, но из горла вырвался только хрип. Я чувствовала себя разбитой, вымазанной, чужой. Моё тело всё ещё дрожало, между ног горело, и я не могла даже сомкнуть ноги — каждое движение отдавалось тупой болью.

Служанки наполнили ванну, добавили что-то из склянок — вода стала мутно-белой, запахло лавандой и ромашкой. Потом они так же молча удалились, и в комнате осталась лишь одна — молодая девушка с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок. Она была почти ребёнком, лет семнадцати, с круглыми глазами и бледным лицом.

— Госпожа... — начала она и осеклась, увидев мои бёдра. — Я... я помогу вам.

— Эмма, — выдохнула я, прочитав её имя на вышитой ленте платья. — Да, помоги. Я... я не могу сама.

Она подошла ко мне робко, протянула руку, и я почувствовала, как её пальцы касаются моего плеча — осторожно, почти невесомо. Она помогла мне встать, и я зашипела от боли, когда мои ноги коснулись пола. Всё тело ломило. Казалось, каждый мускул был растянут, каждая складка — натёрта.

Эмма отвела меня к ванне, и я с её помощью опустилась в тёплую воду. Облегчение было мгновенным — горячая вода обняла моё тело, размягчая мышцы, смывая с меня его запах, его семя, его власть. Я закрыла глаза и позволила себе просто дышать.

Эмма мыла Реджину. В это время поменяли белье. Ког...

Я закрыла глаза, позволяя горячей воде размягчить каждую клеточку. Эмма взяла мягкую губку, намылила её душистым мылом и начала водить по моим плечам, по спине, по рукам. Её движения были робкими, но бережными — так моют раненого зверя, боясь причинить ещё больше боли.

— Госпожа, — прошептала она, — вам нужно отдохнуть. Я сейчас закончу, и вы сможете лечь.

Я кивнула, не в силах говорить. Она наклонилась ниже, омывая мои бёдра, и я почувствовала, как её пальцы дрожат, когда она коснулась места между ног, где всё ещё горело огнём. Она намылила там осторожно, почти не касаясь, и я сжалась, чувствуя, как жжение усиливается.

— Простите, — выдохнула она. — Я не хотела причинить боль.

— Всё в порядке, — прошептала я. — Ты ни при чём.

Она помогла мне встать, я оперлась на её плечо и вышла из ванны. Вода стекала с моего тела, оставляя влажные дорожки на каменном полу. Я заметила, что служанки уже сменили простыни — свежие, белые, накрахмаленные. В комнате пахло лавандой, и свечи горели ровным светом.

Эмма подала мне мягкое полотенце, и я вытерлась, стараясь не смотреть на своё отражение в тёмном стекле окна. Я знала, что там увижу — красные следы на бёдрах, синяки на груди, припухшие губы.

— Госпожа, — Эмма вдруг остановилась, и я услышала, как её голос дрогнул. — Я... я должна вам кое-что показать.

Я обернулась. Девушка стояла с опущенными глазами, и в её руке была маленькая глиняная баночка. Она протянула её мне, и я взяла её, чувствуя прохладную глазурь под пальцами.

— Что это? — спросила я.

Это заживляющая мазь, её нужно нанести во влагалищ...

— Это заживляющая мазь, — сказала Эмма, и её щёки вспыхнули румянцем. — Его величество велел передать. Её нужно нанести... ну... внутрь. Во влагалище.

Я уставилась на неё, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Баночка была тёплой от её ладони, а внутри — густая белая субстанция с резким запахом трав. Ментол, календула, что-то ещё, от чего пощипывало ноздри.

— Я... — начала я и осеклась. Слёзы обожгли глаза, и я не успела их сдержать — они потекли по щекам, горячие и солёные. — Я не могу. Я не смогу...

Эмма шагнула ко мне, и в её глазах я увидела не страх, а жалость. Она взяла меня за руку, мягко сжала пальцы.

— Госпожа, я понимаю. Но если не нанести мазь, начнётся воспаление. Вам станет только хуже.

— Я знаю, — всхлипнула я. — Но я не могу... Я не могу, чтобы кто-то снова... трогал меня там.

— Я не буду трогать, — тихо сказала она. — Я сделаю это очень осторожно. Одним пальцем. Вы даже не почувствуете.

Я зажмурилась, и слёзы потекли ещё сильнее. Глупо. Это было глупо и стыдно — стоять голой перед этой девушкой, у которой вся жизнь впереди, и плакать, потому что мне нужно впустить в себя её палец. Но страх был сильнее разума. Каждый раз, когда я думала о том, чтобы что-то снова вошло в моё тело, меня захлёстывала тошнота.

— Я не могу, — повторила я, но голос сорвался в шёпот.

Эмма помолчала. Потом она отошла к столику, налила воды в стакан и протянула мне. Я взяла его дрожащими руками, сделала глоток. Вода была прохладной, и это немного отрезвило.

— Госпожа, — сказала Эмма, садясь на край кровати. — Давайте я сделаю это вместе с вами. Вы ляжете. Закроете глаза. Я буду говорить с вами, чтобы вы не думали о боли. А мазь... она тёплая. Она не причинит вреда.

Я позволила ей уложить меня на кровать. Свежее бельё пахло лавандой и летним ветром, и это было так странно — лежать здесь, между чистых простыней, когда внизу всё ещё пульсировала тупая, ноющая боль. Эмма села рядом, открыла баночку, и запах трав стал сильнее, заполнил комнату, смешиваясь с запахом воска и дыма от свечей.

— Закройте глаза, — попросила она.

Я послушалась. В темноте под веками всё плыло — его лицо, его руки, его голос, который шептал мне на ухо что-то низкое и властное. Я вздрогнула, и Эмма тут же остановилась.

— Я ещё не начала, — сказала она мягко. — Дышите. Просто дышите.

Я вдохнула. Выдохнула. Её пальцы коснулись моего колена, и я напряглась, но она просто держала руку там, давая мне привыкнуть к прикосновению.

— Я буду наносить мазь, — сказала она. — Если вам станет больно или неприятно, скажите. Мы остановимся.

— Хорошо, — прошептала я.

Её палец скользнул вверх по внутренней стороне бедра, и я почувствовала, как мышцы сжались сами собой. Стыдно. Так стыдно, что он, чёрт возьми, видел меня вот так — открытой, нагой, сломанной. Но Эмма не смотрела на меня с жалостью или отвращением. Она просто делала свою работу, сосредоточенно и бережно.

Когда её палец коснулся моих складок, я вздрогнула, как от электрического разряда. Всё там было распухшим, горячим, чувствительным. Я стиснула зубы, приготовившись к боли, но вместо неё пришло прохладное, обволакивающее тепло. Мазь растаяла под её пальцем, и она начала водить им круговыми движениями, мягко, медленно, не проникая внутрь.

— Всё хорошо, — бормотала она. — Вы в безопасности. Вас никто не тронет.

Реджине стало легче и она уснула. Наутро её ждали ...

Мазь делала своё дело — боль уходила, растворялась, как сахар в тёплой воде. Я почувствовала, как напряжение покидает плечи, как разжимается челюсть, которую я стискивала так сильно, что свело скулы. Эмма водила пальцем по моим складкам, мягко, ритмично, и это было... странно. Не больно. Не страшно. Просто тёплое прикосновение, от которого кровь приливала к низу живота, и я ненавидела себя за это. Ненавидела своё тело, которое отзывалось даже на такую невинную ласку.

— Всё, — сказала Эмма, убирая руку. — Я нанесла достаточно. Теперь вам нужно отдохнуть.

Я открыла глаза. Она стояла надо мной, и в её ладони блестел остаток белой мази. Она вытерла его о тряпицу и улыбнулась мне — тепло, ободряюще.

— Спасибо, — прошептала я.

— Спите, госпожа. Я буду рядом.

Я не помню, как провалилась в сон. Помню только, что он был глубоким, без сновидений, и я впервые за долгое время спала, не вздрагивая от каждого шороха. Но утро пришло слишком быстро — и принесло с собой весть, от которой кровь застыла в жилах.

Эмма разбудила меня, и одного взгляда на её лицо мне хватило, чтобы понять: случилось что-то ужасное. Она сидела на краю кровати, сжимая в руках сложенное полотенце, и её губы были белыми, как мел.

— Что? — спросила я, садясь. — Что случилось?

— Его величество... — начала она и запнулась. — Его величество прислал приказ.

У меня внутри всё оборвалось. Я молча ждала, и Эмма наконец выдохнула:

— Сегодня к вам придёт мастер. Он будет... готовить вас.

— К чему?

Эмма отвела взгляд. Её пальцы теребили край полотенца, и я видела, как она подбирает слова, как ей трудно произнести это вслух.

Мастер будет готовить Реджину к дефлорации попки. ...

Я не успела спросить, что значит «готовить». Дверь распахнулась без стука, и на пороге стояла женщина — высокая, статная, с копной светлых волос, собранных в низкий пучок. Ей было около тридцати, может, чуть больше. Тонкая ткань платья обтягивала её фигуру, и в ней чувствовалась сила, но не грубая, а спокойная, уверенная. Она вошла, и комната будто сузилась, наполнилась её присутствием, запахом дорогих духов — сандал и что-то горьковатое.

— Госпожа Реджина, — её голос был низким, грудным, без тени приторности. — Меня зовут Клара. Я ваш мастер на сегодня.

Эмма поднялась, поклонилась, и Клара кивнула ей в ответ — коротко, по-деловому. Потом она подошла к кровати, остановилась у изголовья, и я почувствовала, как её взгляд скользит по мне — оценивающий, но не осуждающий.

— Вы уже знаете, зачем я здесь? — спросила она.

Я покачала головой, и она присела на край кровати, прямо рядом со мной. Я заметила, какие у неё руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, никакого лака. Руки, которые умеют быть и нежными, и жёсткими.

— Его величество желает, чтобы вы были готовы принять его. Сегодня вечером. — Она говорила спокойно, как врач, объясняющий процедуру. — Речь не о вашей девственности. С этим он разберётся сам. Речь о... другом входе.

Я замерла. Слова падали в тишину, и я не сразу поняла их смысл. А когда поняла — по спине пробежал холодок, а между ног снова запульсировала тупая боль, от которой я так старалась уйти.

— Ваш анус, — сказала Клара, глядя мне прямо в глаза. — Сегодня я подготовлю его. Научу ваше тело расслабляться, принимать. Это будет долгий день, госпожа. Но я обещаю: больно я вам не сделаю. Если вы будете слушаться.

Сначала клизма. Очень больно. Реджина плачет. Эмма...

Я молчала. Слова Клары повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрые простыни. Я чувствовала, как Эмма сжала мою руку — крепко, до побелевших костяшек. Её ладонь была горячей, и это тепло передавалось мне, удерживая от того, чтобы провалиться в липкий ужас.

— Я... — голос сорвался. — Я не понимаю. Зачем ему это?

Клара наклонилась ближе. Её глаза были светлыми, почти прозрачными, и в них не было ни жалости, ни жестокости. Только ровное, спокойное понимание.

— Ему нравится брать женщину полностью. Везде. — Она говорила без стыда, как о погоде. — Вы его новая игрушка, госпожа. Он хочет знать, что вы принадлежите ему целиком. И я здесь для того, чтобы этот процесс не стал для вас пыткой.

— Но будет больно, — выдохнула я.

— Да. Но боль можно сделать терпимой. Можно даже... превратить в удовольствие. Если научиться.

Я хотела рассмеяться ей в лицо. Какое удовольствие? Я, которая вздрагивала от каждого прикосновения, которая неделями не позволяла никому приближаться к себе после того, что сделал со мной тот человек в порту... Какое удовольствие?

Но Клара уже поднялась и направилась к двери. Она вернулась через минуту с большим свёртком — кожаным, с медными застёжками. Поставила его на стол, щёлкнула замками. Я услышала звон стекла, шорох ткани.

— Для начала, — сказала она, поворачиваясь ко мне, — мы сделаем клизму. Это необходимо. Ваше тело должно быть чистым.

— Нет, — выдохнула я, сжимаясь. — Пожалуйста...

— Это не больно, госпожа. Немного неприятно, но терпимо. Я буду делать всё медленно.

Эмма сжала мою руку сильнее.

— Я буду рядом, — прошептала она. — Я не уйду.

Клизма это очень больно. Реджина плачет от боли. П...

Клара развернула свёрток на столе. Я видела резиновую грушу с длинным наконечником, стеклянные банки с мутной жидкостью, баночки с мазями. Запахло травами и чем-то резким, спиртовым. Она взяла грушу, наполнила её из одной из банок, и я услышала, как жидкость булькает внутри.

— Лягте на живот, — сказала она. Голос был ровным, без тени сомнения. — И расслабьтесь. Я буду делать всё медленно.

Я не могла пошевелиться. Тело будто окаменело, приросло к простыне. Эмма легонько подтолкнула меня, и я перевернулась, уткнувшись лицом в подушку. Сжала её края пальцами так, что ногти побелели.

Клара присела рядом. Я почувствовала, как её пальцы — прохладные, уверенные — коснулись моего бедра, раздвигая ягодицы. Я вздрогнула, дёрнулась, но она не убрала руку.

— Тише, — проговорила она. — Дышите. Медленно. Вдох... выдох.

Я попробовала. Вдох — и воздух застрял в горле. Выдох — и я услышала собственный всхлип.

Наконечник коснулся сфинктера. Холодный, гладкий, скользкий от смазки. Я сжалась, но Клара не торопилась. Она просто держала его там, поглаживая пальцами мою поясницу, и ждала, пока я немного отпущу напряжение.

— Ну давай, — шепнула она. — Откройся.

И надавила.

Боль пришла не сразу. Сначала — давление, распирающее, чужое. Я закусила губу, стараясь не дышать. Потом наконечник вошёл глубже, и я почувствовала, как жидкость начинает течь внутрь — тёплая, странная, заполняющая меня изнутри. Это было... непривычно. Я думала, что смогу это вытерпеть.

Но Клара вводила всё больше. И с каждым глотком жидкости давление росло, становилось тяжелее, невыносимее. Внутри распирало, тянуло, и я застонала сквозь зубы.

— Почти всё, — сказала Клара. — Ещё немного.

Больно, Реджине больно. Она плачет

Я не могла больше сдерживаться. Жидкость внутри распирала, давила на стенки, и мне казалось, что я сейчас лопну. Я всхлипнула, вцепившись в подушку так, что ткань затрещала.

— Пожалуйста... — выдохнула я. — Хватит...

— Ещё немного, — спокойно ответила Клара. — Терпите. Вы же сильная.

Я почувствовала, как её ладонь легла мне на живот, поглаживая, надавливая чуть ниже пупка. Это было странно — тепло и боль одновременно. Я зажмурилась, считая про себя секунды, чтобы не закричать.

— Ну вот, — наконец сказала Клара, вынимая наконечник. — Теперь держите. Столько, сколько сможете. Я скажу, когда можно будет пойти.

— Я не могу... — простонала я, сжимаясь.

— Можете. Дышите.

Эмма села рядом, взяла мою ладонь, переплела наши пальцы. Её большой палец гладил мою кожу, и это было единственным якорем в этом море боли и напряжения.

— Смотри на меня, — прошептала Эмма. — Только на меня.

Я подняла глаза. Её лицо было близко — встревоженное, но сильное. Она не отводила взгляда, и я смотрела в эти зелёные глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы — от боли, от унижения, от того, что я позволила этому случиться.

— Ты справишься, — сказала она. — Я знаю. Ты справишься.

Клара стояла в стороне, наблюдая. Она молчала, давая мне время. И только когда я начала дрожать — мелко, всем телом, — она сказала:

— Теперь можно. Идите.

Я сползла с кровати, не чувствуя ног. Эмма поддержала меня под локоть, и я, согнувшись, побежала в уборную, чувствуя, как внутри всё сжимается от невыносимого давления.

Когда я вышла — трясущаяся, бледная, с мокрыми от слёз щеками, — Клара уже приготовила новую порцию. Я посмотрела на неё с ужасом.

— Нет. Пожалуйста. Я не могу больше.

— Надо, госпожа. Ещё раз, и всё.

Следующая клизма была еще больнее, всё внутри щипа...

Вторая клизма оказалась пыткой. Я думала, что хуже уже некуда — но когда Клара начала вводить жидкость, я почувствовала, как внутри всё защипало, загорелось огнём. Травяной настой, который она использовала, обжигал стенки кишки, и я закричала, вцепившись в простыни так, что они затрещали.

— Больно! — выла я, извиваясь на кровати. — Пожалуйста, хватит!

Клара не остановилась. Она ввела всю порцию, а потом — я почувствовала, как что-то толстое, резиновое, вошло в меня следом. Груша. Она засунула её в мой анус и начала медленно сжимать, нагнетая воздух.

— Нет-нет-нет... — забормотала я, чувствуя, как воздух распирает меня изнутри, давит на жидкость, не давая ей вытечь. — Господи, нет...

— Держите, госпожа, — голос Клары был ровным, будто она делала что-то обыденное. — Не проливайте. Я сказала — ни капли.

Я рыдала в подушку, чувствуя, как по щекам течёт горячий поток слёз. Воздух давил, жидкость жгла, и я не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться, чтобы не усилить боль. Эмма сжимала мою руку, что-то шептала, но я слышала только гул в ушах и собственные всхлипы.

— Отпусти, — наконец сказала Клара, вынимая грушу. — Теперь можешь идти.

Я не шла — я ползла. Спотыкаясь, согнувшись пополам, чувствуя, как внутри всё сжимается в спазме. Уборная встретила меня прохладным кафелем и запахом хлорки. Я рухнула на колени перед унитазом, и меня вывернуло наизнанку — жидкость выходила вместе с криком, вместе со слезами, вместе с остатками достоинства.

Когда я вернулась, трясущаяся, обессиленная, Клара уже приготовила подушки. Несколько, одна на другой, горкой посреди кровати. Она похлопала по ним ладонью.

— Ложитесь. Животиком на подушки. Попа должна быть выше.

Клара уложила Реджину животиком на подушки, чтоб п...

Я рухнула на подушки, уткнувшись лицом в прохладный хлопок наволочки. Бёдра оказались задранными вверх, колени разъехались в стороны, и я чувствовала себя абсолютно беззащитной — открытой, доступной, униженной. Внизу живота всё ещё ныло после процедуры, но Клара не дала мне времени прийти в себя.

— Расслабьтесь, госпожа, — её голос звучал глухо, будто издалека. — Сейчас будет немного неприятно, но нужно.

Я услышала, как открылась баночка с маслом. Запах сладкого миндаля заполнил комнату, смешиваясь с запахом моего пота и слёз. Руки Клары легли на мои ягодицы — тёплые, уверенные, с длинными пальцами, которые я так любила, когда она гладила меня по спине. Но сейчас эти пальцы не сулили ничего приятного.

— Дышите, — сказала она, и я почувствовала, как её большой палец, щедро смазанный маслом, начал круговыми движениями разминать мой анус.

Я вздрогнула. Это было странное ощущение — масло скользило, палец давил, расслабляя, разогревая. Клара работала медленно, методично, как скульптор, разминающий глину. Её палец описывал круги вокруг входа, надавливая то сильнее, то слабее, и я чувствовала, как мышцы против моей воли начали поддаваться.

— Вот так, — одобрительно сказала она. — Хорошо. Теперь первый пальчик.

Он вошёл неожиданно легко — масло сделало своё дело. Но всё равно это было чужеродно, странно. Я сжалась, чувствуя, как его палец скользит внутри меня, ощупывая, растягивая.

— Больно? — спросила Клара.

— Немного, — прошептала я в подушку.

— Потерпите. Я знаю, что делаю.

Клара вдавила пальчик глубже, неприятно и больно. ...

Клара вдавила палец глубже, и я почувствовала, как что-то внутри меня снова сжалось в тугой узел. Я закусила губу, стараясь не закричать, но когда она добавила второй палец, я не выдержала. Резкая, жгучая боль прострелила низ живота, и я завопила, вцепившись в подушку так, что ногти порвали хлопок.

— Нет! Пожалуйста, нет! — закричала я, пытаясь отползти, но Клара держала меня за бедро мёртвой хваткой.

— Тише, госпожа, тише... — её голос был невозмутим, как у врача, привыкшего к чужим страданиям. — Мышцы слишком напряжены. Вы должны расслабиться.

— Я не могу! — выла я. — Больно! Боже, как больно!

Она вытащила пальцы, и я уже вздохнула с облегчением, но Клара снова надавила — теперь уже тремя пальцами, смазанными в масле, и я почувствовала, как они начали медленно, но настойчиво раздвигать меня. Внутри всё сопротивлялось, рвалось, горело. Я не растягивалась — я разрывалась.

— Стоп! — заорала я, чувствуя, как слёзы брызнули из глаз. — Стоп, стоп, стоп! Ты делаешь мне больно! Ты слышишь меня?!

Клара остановилась. Я слышала её дыхание — ровное, спокойное, как будто она не только что пыталась разорвать меня на части. Эмма подошла ближе, взяла меня за руку, и я почувствовала, как её прохладные пальцы сжали мою ладонь.

— Реджина, — тихо сказала Эмма, глядя на Клару поверх моей спины. — Может, хватит? Она же не железная.

Клара молчала. Я повернула голову, чтобы увидеть её лицо — оно было сосредоточенным, с лёгкой складкой между бровями. Она смотрела на меня, на моё раскрасневшееся от слёз лицо, на трясущиеся бёдра.

— В теле госпожи много напряжения, — наконец сказала она. — Если мы не разогреем её как следует, будет хуже. Но если вы хотите остановиться...

Нельзя останавливаться, король приказал растянуть ...

— Мы не можем остановиться, — сказала Клара, и в её голосе появилась сталь. — Король приказал. К ночи госпожа должна быть готова принять его. А его член — толщиной с мою руку.

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. С руку. Я посмотрела на руку Клары — длинную, с широкой ладонью и крупными пальцами. Сглотнула. Внутри всё сжалось от страха, и я замотала головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Реджина... — Эмма сжала мою ладонь крепче. — Я здесь. Я рядом.

— Это не поможет, — Клара вытащила пальцы и снова щедро полила их маслом из баночки. — Госпожа, я дам вам минуту. Но потом продолжим. И вы не будете кричать.

— Не буду? — я усмехнулась сквозь слёзы. — Ты собираешься разорвать меня на части, и я не буду кричать?

— Я дам вам вот что, — Клара потянулась к тумбочке и достала кожаный ремень, сложенный вдвое. — Закусите. Чтобы не разбудить весь дворец.

Я взяла ремень дрожащими руками. Кожа пахла старой сбруей. Я сунула его в рот, чувствуя, как он давит на зубы, как слюна собирается под ним. Клара кивнула и снова опустила ладони на мои ягодицы.

— Дышите носом, госпожа. Расслабьтесь. Я начну с одного пальца.

На этот раз она вошла быстро — скользко, глубоко. Я зажмурилась, вцепившись в подушку, чувствуя, как костяшки её пальцев упираются в мои ягодицы. Она не двигалась, просто держала палец внутри, давая мне привыкнуть.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь второй.

Второй палец вошёл легче — масло сделало своё дело. Но всё равно я чувствовала тугое растяжение, жжение, которое разливалось по всему низу живота. Я замычала сквозь ремень, но не закричала. Клара начала медленно двигать пальцами — вверх-вниз, вверх-вниз, раздвигая меня, растягивая.

Реджина ощущала дикую боль, мышцы не хотят расслаб...

Клара добавила третий палец, и я почувствовала, как что-то внутри меня снова сжалось в тугой узел. Я закусила кожу ремня так, что зубы заныли, чувствуя, как соль пота щиплет глаза. Она давила, растягивала, и я слышала, как моё собственное дыхание вырывается сквозь стиснутые зубы — жаркое, рваное, скулящее. Между ног всё горело, казалось, меня разрывают надвое.

— Госпожа, дышите, — голос Клары доносился как сквозь вату. — Вы опять напряглись. Мышцы сжаты, как кулак. Если так пойдёт дальше, король просто не сможет войти.

— Я не могу, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы снова бегут по щекам. — Я не могу расслабиться, когда ты меня растягиваешь. Это невозможно!

— Возможно, — Клара вытащила пальцы, и я вздохнула с облегчением, но она тут же надавила снова, на этот раз сразу тремя, смазанными в масле. Внутри всё сопротивлялось, рвалось, горело. — Вы должны думать о чём-то приятном. О том, как король будет вас трахать. Как его член наполнит вас, растянет до предела...

— Замолчи! — прошипела я, но её слова почему-то отозвались внизу живота странным теплом. — Ты думаешь, это меня заводит?

— А разве нет? — Клара медленно двигала пальцами внутри меня, и я чувствовала, как они скользят, растягивая тугие мышцы. — Вы дрожите. И не только от боли, госпожа.

Я хотела возразить, но тут дверь распахнулась без стука. Я вскрикнула, вцепившись в подушку, чувствуя, как кровь приливает к лицу. На пороге стоял король — высокий, широкоплечий, в тёмном камзоле, который он расстёгивал на ходу. В полумраке спальни его глаза блестели, как у кота, увидевшего добычу.

— Ну что, моя недотрога, — его голос был низким, с хрипотцой, от которой по моей спине пробежали мурашки. — Как идут приготовления? Клара, она готова?

Клара демонстрирует, что Реджина еще не готова, чт...

Клара медленно вытащила пальцы, и они выскользнули с мягким, влажным звуком. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как дрожат колени, как горит всё между ног. Ремень всё ещё был зажат в зубах, и я выплюнула его, жадно хватая воздух.

— Ещё нет, ваше величество, — голос Клары был ровным, но в нём звучала осторожность. — Госпожа пока привыкает к трём пальцам. Женским пальцам. Они тоньше ваших.

Король шагнул ближе. Я слышала, как скрипят половицы под его сапогами. Он остановился у кровати, и я почувствовала его взгляд на своём теле — на голых ягодицах, на раздвинутых бёдрах, на всём, что было открыто ему.

— Покажи, — сказал он коротко.

Клара не стала спорить. Она развела мои ягодицы пальцами, показывая ему. Я зажмурилась, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Его тихий смешок прозвучал как пощёчина.

— Вижу, — сказал он. — Розовая, тугая. Даже после трёх пальцев. Хорошая работа, Клара.

— Благодарю, ваше величество.

— Теперь я сам попробую.

Я распахнула глаза, чувствуя, как сердце ухает вниз. Он подошёл к тумбочке, взял баночку с маслом, щедро полил ладонь. Я смотрела, как он приближается — высокий, широкоплечий, с тёмными глазами, в которых горело нетерпение. Его пальцы были толстыми, с квадратными ногтями и тёмными волосками на костяшках. Я вспомнила слова Клары: «толщиной с мою руку».

— Нет, — выдохнула я, сжимаясь.

— Что? — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло удивление.

— Ваше величество, — Клара мягко коснулась его запястья. — Позвольте мне закончить подготовку. Ваши пальцы толще моих. Если вы войдёте сейчас, госпожа порвётся. А к ночи она должна быть готова принять вас целиком.

Клара убедила короля и он ушел. Реджина трясется о...

Я замерла, глядя на короля. Он стоял у кровати, сжимая в кулаке масляную ладонь, и я видела, как ходит желвак на его скуле. В полумраке спальни его глаза казались чёрными, бездонными, и в них плескалось плохо скрытое раздражение.

— Клара, — процедил он сквозь зубы. — Ты сказала, что она почти готова.

— Почти, ваше величество, — Клара низко склонила голову, но голос её оставался ровным. — Госпожа очень тугая. Девственница. Мне нужно ещё немного времени. К ночи она будет готова.

Король смотрел на меня долго, очень долго. Я чувствовала его взгляд на своих голых ягодицах, на спине, на том, как дрожат мои лопатки. Он шагнул ближе, и я зажмурилась, ожидая чего угодно. Но он лишь провёл пальцем по моему бедру — от колена до самой ягодицы, медленно, почти лениво. Я вздрогнула, как от удара током.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подожду. Но к полуночи я войду в эту дверь, и ты будешь на коленях. В противном случае, Клара, — он перевёл взгляд на служанку, — ты ответишь мне лично.

Он развернулся и вышел, не закрыв дверь. Я слышала, как его шаги стихают в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть. Слёзы снова потекли по щекам, солёные, горячие, я не могла их остановить. Я уткнулась лицом в подушку, содрогаясь от беззвучных рыданий.

— Госпожа, — Клара присела рядом на край кровати. Её рука легла мне на спину, поглаживая позвонки. — Вам нужно успокоиться.

— Я не хочу, — прошептала я в подушку. — Я не хочу, чтобы он меня трогал. Я не хочу никакой ночи. Я не хочу быть его женой.

— Это не обсуждается, госпожа.

— Тогда я умру, — я подняла голову, чувствуя, как дрожит подбородок. — Я зажмусь так, что он не сможет войти. Я порвусь, я буду кричать, я...

У Реджины истерика, она не может остановиться. Кла...

Я замерла, слыша, как Клара поднимается с кровати. Её шаги прозвучали глухо, и я почувствовала, как она взяла что-то со стола. Металлическая пряжка звякнула о дерево, и по моей спине пробежал неприятный холодок.

— Госпожа, — её голос стал жёстче, без привычной мягкости. — Я понимаю ваш страх. Но я не могу позволить вам сорвать план короля.

— Клара, пожалуйста... — я попыталась отползти, сползти с кровати, но она схватила меня за лодыжку и дёрнула обратно. Я распласталась на простыне, чувствуя, как паника сжимает горло.

— Вы будете делать то, что я скажу, — она подняла руку, и я увидела тот самый кожаный ремень, который сжимала в зубах. Сложенный вдвое, с тяжёлой латунной пряжкой на конце. — Иначе будет больно.

— Не надо... — начала я, но она не дала мне договорить.

Ремень свистнул в воздухе — я услышала этот звук краем уха, и в следующую секунду по ягодицам полоснуло жгучей болью. Я вскрикнула, дёрнулась, вцепившись пальцами в простыню. Горячая волна прокатилась по коже, оставляя после себя ноющий след.

— Вы чувствуете это? — спросила Клара, поглаживая ладонью место удара. — Или вам нужно ещё?

— Нет... — прошептала я, задыхаясь.

Но она ударила снова. На этот раз сильнее, пониже, по самой ягодице. Я взвизгнула, дёрнувшись всем телом, и в этот момент — в момент, когда боль разорвала моё сознание, когда я распахнула рот в крике, — я почувствовала, как её пальцы, скользкие от масла, прижались к моему анусу.

Клара проникает сразу четырьмя, Реджина кричит от ...

Пальцы Клары, скользкие от масла, надавили на мой анус, и я заорала — не от боли, а от неожиданности, от того, что это место вообще кто-то трогает. Я никогда не позволяла. Даже мыслей таких не было.

— Тихо, госпожа, — Клара навалилась на меня бедром, прижимая к кровати. — Дышите. Глубоко. Или будет хуже.

— Клара, нет, пожалуйста... — я захлёбывалась слезами, чувствуя, как её палец медленно проталкивается внутрь. Масла было много, но всё равно ощущение было чужеродным, почти невыносимым. — Я не могу... не туда...

— Именно туда, — отрезала она. — Король будет брать вас не так, как вы думаете. Он сказал мне об этом ещё вчера. Он хочет вас сзади. Целиком.

Я всхлипнула, вцепившись пальцами в подушку. Её палец двигался внутри меня, растягивая, массируя, и я чувствовала, как по ногам разливается неприятное тепло. Клара работала методично, без жалости, и когда я немного привыкла к одному пальцу, она добавила второй.

— А-а-а! — я выгнулась, пытаясь уползти, но она снова ударила ремнём по ягодицам. Боль вспыхнула ярко, красным, и на миг затмила всё остальное. Я замерла, рыдая в подушку.

— Вам нужно расслабиться, госпожа, — Клара наклонилась к моему уху, и её голос стал почти ласковым. — Я знаю, что это больно. Но если вы будете сопротивляться, будет больнее. Король — человек нетерпеливый. Он не станет ждать, пока вы привыкнете. Он просто возьмёт вас. И порвёт. А я не хочу, чтобы вы страдали.

— Тогда не делайте этого, — прошептала я.

— Не могу. — Она добавила третий палец, и я закусила губу до крови, чувствуя, как стенки растягиваются до предела. — Мне приказано подготовить вас. Я выполняю приказ.

Клара растягивает анус , массирует изнутри. Для Ре...

Третий палец вошёл глубже, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось, а потом отпустило. Клара двигала рукой медленно, словно вымешивая тесто, и каждый её толчок отдавался тупой болью внизу живота. Мне казалось, что меня разрывают на части, что это никогда не закончится.

— Так, — она вытащила пальцы, и я облегчённо выдохнула, но тут же услышала звон стекла. — Ещё масла. Не расслабляйтесь, госпожа. Это только начало.

— Сколько можно? — простонала я, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое. — Клара, я больше не могу...

— Можете. — Она снова надавила, на этот раз сразу тремя пальцами, и я вскрикнула, вцепившись в подушку. — Король не будет таким нежным. Он войдёт одним движением, без подготовки. И если вы не привыкнете сейчас, то просто порвётесь. Я не хочу, чтобы вас зашивали после первой брачной ночи.

Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с потом. Я чувствовала, как жар разливается по всему телу, как горит кожа на ягодицах от ремня, как ноет растянутое отверстие. Клара работала без устали — то вкручивая пальцы глубже, то вытаскивая их почти полностью, то разводя в стороны, растягивая меня до звона в ушах.

— Вы чувствуете, как мышцы привыкают? — спросила она, и я поняла, что да, действительно чувствую. Сначала было невыносимо, но теперь боль притупилась, сменившись странным, тянущим ощущением где-то в глубине.

— Почти... — прошептала я.

— Не почти. — Она добавила четвёртый палец, и я закусила губу, чувствуя, как стенки растягиваются до предела. Я застонала сквозь зубы, вцепившись пальцами в простыню.

— А-а-а... — выдохнула я, чувствуя, как по спине катится пот.

Вот так, палец за пальцем Клара вставляла в Реджин...

Клара ушла только к вечеру, когда за окнами уже сгустились сумерки, а я лежала на животе, вцепившись в подушку, с ощущением, что меня выпотрошили и собрали обратно наспех. Каждое движение отдавалось тупой болью в растянутом отверстии, между ягодицами всё горело от масла и трения.

— Отдыхайте, госпожа, — Клара вытерла руки о полотенце. — Завтра продолжим.

— Завтра? — я приподняла голову, чувствуя, как по щеке течёт последняя слеза. — Вы сказали, король придёт сегодня.

— Передумал. У него дела. — Она усмехнулась, бросив взгляд на мои красные ягодицы. — Но вы не расслабляйтесь. Завтра будет сложнее.

Дверь закрылась, и я осталась одна. В комнате пахло маслом, потом и чем-то ещё — моим собственным страхом, наверное. Я перевернулась на спину, и тут же поморщилась: всё болело, ныло, гудело. Я провела рукой между ног и почувствовала, как влагалище всё ещё мокрое от масла, которое Клара щедро лила внутрь.

Мне было страшно. По-настоящему страшно. Я знала, что король стар, жесток и не знает пощады. Что он не будет ждать, пока я привыкну. Что он войдёт туда, куда Клара готовила меня весь день, и порвёт меня, если я не расслаблюсь.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учила Клара. Глубокий вдох — на счёт четыре. Выдох — на счёт шесть. Но мысли всё равно разбегались, и сердце колотилось где-то в горле.

Дверь открылась без стука. Я дёрнулась, ожидая увидеть короля, но в комнату вошли две служанки с вёдрами воды и охапкой чистых полотенец. Они двигались молча, деловито, не глядя на меня, и я почувствовала себя скотиной, которую готовят к забою.

— Госпожа, вставайте, — сказала одна из них, помоложе, с рыжими волосами, собранными в тугой пучок. — Вас нужно вымыть.

Слуги помыли Реджину. Эмма тщательно намылила внут...

Я села, стараясь не морщиться, но всё равно поморщилась. Служанки подхватили меня под руки, и я встала, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то липкое. Рыжая, которую звали Эмма, подвела меня к деревянной ванне, уже наполненной горячей водой, и я с благодарностью опустилась в неё.

Вода обожгла, но это была приятная боль — она смывала масло, пот и следы пальцев Клары. Я закрыла глаза, позволяя теплу разлиться по телу, но Эмма не дала мне насладиться покоем.

— Госпожа, — она взяла мочалку и кусок мыла, — я должна вымыть вас тщательно. Это приказ короля.

Я кивнула, не открывая глаз. И тут же почувствовала, как её рука скользнула между моих ног. Я дёрнулась, расплескав воду.

— Что вы делаете?

— Мою вас, — спокойно ответила Эмма, не убирая руку. — Внутри тоже. Король не потерпит запаха масла. Он хочет, чтобы вы пахли чистой водой и мылом.

— Я сама...

— Приказ, госпожа. — Она нажала чуть сильнее, и я закусила губу, чувствуя, как её пальцы проникают внутрь, выскабливая остатки масла. Это было унизительно. Я сидела в ванне, широкая разведя ноги, пока молодая служанка мыла мои внутренности, как будто я была вещью, которую нужно подготовить к подаче.

Я смотрела на потолок, стараясь думать о чём угодно, только не о том, что происходит. Но пальцы Эммы двигались методично, проникая глубже, и я чувствовала, как моё тело предательски реагирует — не на удовольствие, нет, просто на вторжение. Я сжалась, и Эмма почувствовала это.

— Не сжимайтесь, госпожа, — сказала она, вытаскивая пальцы и беря мыло снова. — Если вы будете сопротивляться, то повредите себя. А мне приказано доставить вас королю неповреждённой.

— Неповреждённой? — Я усмехнулась горько. — После того, что делала Клара?

От мыла жжется внутри, Реджина вскрикивает. Эмма с...

Мыло жгло. Не просто щипало — жгло, как будто внутрь залили кипяток. Я вскрикнула и дёрнулась, сжав край ванны до побелевших пальцев.

— Тихо, госпожа, — Эмма нахмурилась, но руку не убрала. — Это щелочное мыло, оно смывает всё. Потерпите.

— Больно! — выдохнула я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по щекам катятся слёзы — уже не от страха, а от жгучей боли. — Выверните это... наизнанку...

— Терпите. — Она набрала ковш воды и резко вылила мне между ног, смывая мыльную пену. Прохладная вода принесла мгновенное облегчение, но я всё ещё чувствовала, как саднит внутренняя поверхность влагалища. — Всё, готово. Теперь вы чистая.

Я сползла по стенке ванны, чувствуя, как дрожат колени. Эмма помогала мне подняться, закутала в большое льняное полотенце, и я стояла посреди комнаты, стуча зубами — то ли от холода, то ли от пережитого.

Вторая служанка уже ушла, забрав вёдра и грязные тряпки. Эмма осталась. Она подвела меня к креслу у окна и усадила, не спрашивая разрешения.

— Сядьте. Расчешу волосы.

Я послушно опустилась на мягкое сиденье. Эмма встала позади, взяла гребень с широкими зубьями и начала медленно расчёсывать мои мокрые волосы. Каждое движение было осторожным, почти нежным — и от этой нежности мне стало ещё страшнее. Потому что я знала: эта забота не ради меня. Ради короля.

— Какая у вас длинная коса, — тихо сказала Эмма, пропуская пряди между пальцами. — Красивая. Король любит длинные волосы.

— Король... — Я сглотнула. — Какой он?

Эмма помолчала, продолжая расчёсывать. Потом ответила, не поднимая глаз:

— Он большой. Высокий, широкий в плечах. Ему шестьдесят, но он силён, как бык. И... — она запнулась, — у него не было женщины три года. С тех пор, как умерла королева.

Рассказ Эммы не успокаивает. Реджина понимает, что...

Я сидела, глядя в окно на серое небо, и слова Эммы повисли в воздухе, как тяжёлое покрывало. Три года. Три года без женщины. И я — та, кого ему подали, как блюдо, приправленное маслом и вычищенное щелочным мылом, чтобы не осталось ни одного постороннего запаха.

— Он добрый? — спросила я, сама не зная, зачем.

Эмма закончила расчёсывать и положила гребень на столик. Она обошла кресло и встала передо мной, глядя мне в глаза. В её взгляде я увидела что-то странное — не жалость, нет. Понимание.

— Он не жестокий, госпожа. Он просто... одинокий. И уставший. К вам он не будет груб, если вы не будете сопротивляться. Но если вы заплачете или попросите его остановиться — он не остановится. Он ждал три года. Понимаете?

Я поняла. Слёзы защипали глаза, но я сдержала их. Эмма взяла меня за руку и сжала пальцы.

— Мне очень жаль, госпожа. Правда. Но это лучше, чем тот, кто был до него. Тот бил женщин, я слышала от старших служанок. Король — нет. Он просто возьмёт своё. И, если повезёт, оставит вам жизнь.

Она ушла, унося с собой гребень и мою последнюю надежду. Я осталась одна в комнате, где уже начали зажигать свечи — сумерки сгущались за окном. Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле: растрёпанная, бледная, в тонкой льняной рубашке, которая просвечивала. Меня одели, как невесту, но это была не свадьба.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я сидела на краю кровати, сжав руки на коленях, когда дверь открылась.

Зашел король. Он уложила Реджину на кровать, разде...

В дверь вошёл не стук — она просто распахнулась, и я услышала тяжёлые шаги. Король. Его силуэт заполнил проём, а за ним — двое стражников, которые остались снаружи и закрыли дверь, оставив нас вдвоём.

Я подняла глаза. Он был именно таким, как сказала Эмма: огромный, широкий, с седой бородой и глазами, которые смотрели на меня, как на добычу. Его руки висели вдоль тела — тяжёлые, с толстыми пальцами. Он не был злым. Но в его взгляде не было и тепла — только голод.

— Встань, — сказал он голосом низким, как раскат грома.

Я встала. Колени дрожали. Он подошёл ближе — так близко, что я почувствовала запах кожи, табака, старого пота. Он не спешил. Он осмотрел меня с головы до ног, как лошадь на ярмарке, и кивнул.

— Хороша. Раздевайся.

— Ваше величество...

— Не спорь. Раздевайся.

Я сняла рубашку через голову, скомкала её в руках, не зная, куда деть. Он взял её из моих рук, бросил на пол. Его ладонь легла мне на плечо, и я вздрогнула от тяжести этой руки. Он толкнул меня к кровати — не грубо, но настойчиво. Я села, потом он надавил на грудь, и я легла на спину, глядя в потолок.

— Ноги раздвинь, — сказал он.

Я раздвинула. Он сел на край кровати, положил свою огромную ладонь мне на живот и медленно повёл её вниз. Ладонь была шершавая, горячая. Она прошла по моему лобку, и он сжал пальцами кожу, как будто пробуя её на ощупь. Потом палец скользнул внутрь — первый, и я закусила губу, потому что внутри было сухо и больно.

— Тесная, — сказал он с каким-то удовлетворением. — Хорошая.

Он убрал палец, и я выдохнула, думая, что всё закончилось. Но нет — он встал, расстегнул тяжёлую пряжку на поясе, и штаны упали к его сапогам. Я увидела его член — толстый, тёмный, уже твёрдый, с набухшей головкой, которая блестела от влаги. Он взял себя в руку, провёл ладонью вдоль ствола, глядя на меня сверху вниз.

— Соси, — сказал он просто, как приказ.

Я села на колени, дрожа. Он был такой большой, что я не знала, как взять его в рот. Я лизнула головку — солёная, горячая, с запахом мужского тела. Он вздохнул, и его рука легла мне на затылок, направляя. Я открыла рот шире, взяла насколько смогла, и он начал двигаться — медленно, но глубоко, заполняя меня до горла. Я задыхалась, слёзы текли по щекам, но он не останавливался. Его пальцы сжимали мои волосы сзади, как поводья.

— Глубже, — выдохнул он. — Не бойся.

Я расслабила горло, насколько могла, и он толкнулся глубже — я почувствовала, как головка упёрлась в мягкое нёбо. Он застонал низко, гортанно, и я поняла, что ему нравится. Он двигался быстрее, насаживая меня на себя, и я слышала влажные звуки, которые становились всё громче. Мой рот горел, челюсть ныла, но я не могла остановиться. Он сжал мои волосы сильнее и выдернул член изо рта — я глотнула воздух, слюна тянулась нитью с моих губ.

— На кровать. На четвереньки, — сказал он.

Я повернулась, встала на колени, оперлась на локти. Он встал позади, и я почувствовала его ладони на моих ягодицах — он развёл их, и его пальцы скользнули между ног. Я была влажной — от страха, от унижения, от чего-то ещё, что я не могла признать. Он усмехнулся, проведя пальцем по моему клитору.

— Вижу, тебе не так уж противно.

— Это не... — начала я, но он вошёл.

Боже, как больно! Реджина заорала от боли, король ...

Я закричала. Так, как не кричала никогда в жизни — громко, навзрыд, не стесняясь. Боль вспыхнула внизу живота, разлилась горячей волной по бедрам. Он вошёл сразу, целиком, с одного толчка, и я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось, сопротивляясь, но он был слишком большой. Его ладони легли мне на бёдра, и он начал двигаться — размашисто, тяжело, как молот, забивающий сваю.

— Боже... — выдохнула я, вцепившись пальцами в простыню. — Пожалуйста... медленнее...

— Терпи, — ответил он, не сбавляя темпа. — Первый раз всегда больно. Потом понравится.

Я закусила губу до крови, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Внутри было сухо, стенки горели, как от огня. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в животе, в кончиках пальцев. Он был такой огромный, что я чувствовала его где-то глубоко, почти у самого горла. Я слышала, как он дышит — тяжело, размеренно, как будто делает привычную работу.

— Какая же ты узкая, — процедил он сквозь зубы. — Не думал, что у девственниц так туго.

Я не отвечала. Я не могла. Я просто лежала, вцепившись в простыню, и считала удары своего сердца, пытаясь отстраниться от того, что происходит. Но он не давал мне отстраниться. Его рука скользнула под мой живот, приподняла меня, и он изменил угол — теперь каждый толчок задевал что-то внутри, от чего по телу пробегала дрожь, непохожая на боль.

— Вот здесь? — спросил он, ускоряясь. — Здесь глубже?

Я не хотела отвечать. Но мой рот открылся сам, и из него вырвался стон — не крик боли, а что-то другое, низкое и гортанное. Он услышал и засмеялся — тихо, глухо, и этот смех прозвучал как приговор.

— Нравится, — сказал он. — Вижу, нравится.

Не нравится. Реджине больно, она мечтает потерять ...

Его пальцы скользнули по моим ягодицам, сжали их, раздвинули. Я почувствовала его палец у себя между ягодиц — он надавил, и я напряглась, понимая, что он хочет сделать. Я попыталась отползти, но его рука легла мне на поясницу, прижимая к кровати.

— Не надо, — выдохнула я. — Пожалуйста, только не туда.

— Клара говорила, что тебя разработали, — сказал он, и его палец начал давить сильнее. — Она сказала, что ты готова.

— Она... она пальцами, — я задыхалась, чувствуя, как его палец проталкивается внутрь. — Её пальцы тоньше...

Он не слушал. Его палец вошёл — медленно, с усилием, раздвигая сухие стенки. Я закричала — тонко, пронзительно, как животное, попавшее в капкан. Боль была чужой, непривычной, она шла откуда-то изнутри, из места, которое никогда не знало прикосновений. Я сжалась, пытаясь вытолкнуть его, но он держал меня крепко.

— Тесно, — проговорил он. — Но пройдёт.

Он начал двигать пальцем внутри меня — медленно, скребуще, и каждый сантиметр отдавался вспышкой боли. Я вцепилась ногтями в простыню, чувствуя, как слёзы текут по лицу. Он добавил второй палец, и я завизжала — громко, отчаянно, не стесняясь. Мне казалось, что меня разрывают изнутри.

— Тише, — сказал он, и его голос был спокойным, как будто он делал что-то обычное. — Ты привлекаешь внимание.

— Мне больно, — прошептала я. — Пожалуйста, вынь.

— Ещё рано.

Король долбит со всех сил влагалище и также со все...

Король долбил меня, не давая опомниться. Его бедра ходили ходуном, с каждым толчком он вколачивался в мою набухшую вагину — глубоко, до самого дна, до спазма в животе. Его пальцы при этом продолжали работать над моим задом — второй уже проскользнул внутрь, растягивая меня с чудовищной силой.

Я кричала. Не стонала — именно кричала, как резаная, выгибаясь дугой, пытаясь уползти, но его ладонь прижимала мою поясницу к кровати, а члены — я уже не понимала, сколько их, этих вторжений, — продолжали разрывать меня на части.

— Пожалуйста... — выла я в простыню. — Я не могу... не могу больше...

— Можешь, — он дышал ровно, как будто не он только что кончил мне в рот. — Клара обещала, что ты выдержишь.

Ненавижу Клару. Ненавижу себя за то, что согласилась. Ненавижу момент, когда подписала этот контракт, думая, что стану королевской наложницей, а стала просто дыркой для королевского члена.

Он вышел из моей вагины — и я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось, умоляя о пощаде. Но он просто развернул меня, схватил за бёдра и перевернул на спину. Я смотрела на него снизу вверх — на его блестящее, влажное от моей слюны лицо, на его член, подрагивающий между ног. Он был красным, распухшим, и я видела, как по нему стекает моя слюна и что-то ещё.

— Ты ведь хотела этого, — сказал он, нависая надо мной. — Хотела почувствовать себя настоящей женщиной.

— Я хотела... — начала я, но он не дал мне договорить.

Он вошёл в меня одним движением — резко, до упора, и я задохнулась. Не от боли — она притупилась, растворилась где-то внизу живота, — а от полноты. Ощущение было странным: я словно была заполнена им целиком, от копчика до горла. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, и я чувствовала, как его член пульсирует внутри меня, как мои стенки сжимаются вокруг него, пытаясь вытолкнуть чужое тепло.

— Смотри на меня, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь.

Я не хотела смотреть. Я хотела закрыть глаза и исчезнуть, провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь этот замок с его каменными стенами. Но его рука легла мне на подбородок, приподняла моё лицо, и я встретилась с его глазами — тёмными, почти чёрными, с зрачками, расширенными от желания.

— Не отводи взгляд, — приказал он. — Иначе я остановлюсь.

Он начал двигаться. Медленно, но глубоко — каждый толчок входил в меня до конца, до того места, где боль смешивалась с чем-то другим, тёплым и тянущим. Я пыталась дышать, но воздух застревал в горле, и вместо вздохов из меня вырывались короткие всхлипы. Он смотрел на меня, не отрываясь, и я видела, как его губы кривятся в усмешке.

— Хорошая девочка, — прошептал он. — Тебе нравится, да? Нравится, когда тебя трахают?

Я не ответила. Я не могла. Я чувствовала, как что-то внутри меня начинает распускаться, как цветок, который боится солнца. Его бедра ускорились, и я услышала влажные звуки — моё тело предавало меня, сдавалось, принимало его ритм.

— Ну же, — он наклонился, и его губы коснулись моего уха. — Скажи мне. Скажи, что тебе нравится.

— Мне... — я задыхалась, слова вязли в слюне. — Мне...

Реджине не нравится! Ей больно. Ей адски больно. Е...

Я задыхалась. Слова вязли где-то в горле, смешиваясь со слезами, которые уже не просто катились — лились ручьём, заливая виски и уши. Мне было больно. Адски, дико, невыносимо больно. Каждый его толчок отдавался внизу живота вспышкой, от которой темнело в глазах. Он был слишком большим, слишком грубым, слишком безжалостным.

— Мне... — выдохнула я, и голос сорвался в хрип. — Мне больно. Пожалуйста... остановись.

Он не остановился. Наоборот, его рука легла мне на грудь, сжала сосок до красноты, и я вскрикнула — коротко, отчаянно. Он усмехнулся, глядя на моё лицо, на мои мокрые щёки, на мои дрожащие губы.

— Знаю, — сказал он, и его бёдра ускорились. — Но это пройдёт. Всё проходит.

— Нет... — я попыталась оттолкнуть его, упёршись ладонями в его грудь, но он был как каменная стена. — Я не хочу... не хочу так...

Он поймал мои запястья и прижал их к кровати над моей головой. Его лицо склонилось к моему, и я почувствовала его дыхание — горячее, с запахом вина и чего-то ещё, пряного. Он смотрел на меня так, будто читал книгу, которую знал наизусть.

— Ты подписала контракт, — напомнил он. — Ты согласилась стать моей наложницей. Ты знала, что это значит.

— Я не знала... — всхлипнула я. — Я не знала, что это будет так...

Я не договорила. Он вошёл глубже — настолько глубоко, что мне показалось, будто он достаёт до моего сердца. Я застыла, боясь дышать, боясь пошевелиться. Каждая мышца внутри меня напряглась, пытаясь вытолкнуть его, но он держался крепко, заполняя меня до отказа.

— Так что? — прошептал он. — Тебе не нравится, когда тебя трахают?

Реджина кричит от боли. Король злится. Переворачив...

— Нет, — выдохнула я, и это слово прозвучало как приговор. — Мне не нравится. Мне больно. Ты делаешь мне больно!

Он замер. Внутри меня — замер, на самом пике, на самой глубине, и я чувствовала, как его член подрагивает от напряжения. Его глаза потемнели ещё сильнее, и в них вспыхнуло что-то опасное, что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Больно? — переспросил он, и его голос стал низким, почти шипящим. — Тебе больно? А знаешь, что мне больно? Мне больно смотреть на то, как ты лежишь, как кукла, и хнычешь. Ты думаешь, я не понимаю? Я всё понимаю. Но я — король. И я не привык к тому, чтобы мои желания игнорировали.

Он вышел из меня. Резко, грубо, оставив пустоту, которая пульсировала и ныла. Я вздохнула с облегчением, но это облегчение длилось лишь мгновение. Он схватил меня за бёдра, перевернул на живот и приподнял мой таз, заставив встать на колени.

— Что ты делаешь? — я попыталась обернуться, но он надавил мне на спину, прижимая лицо к подушке.

— То, что должен был сделать с самого начала, — ответил он. — Ты думала, что это всё? Нет, моя дорогая. Ты подписала контракт, и я намерен получить всё, что мне причитается. Все мои права. Или ты забыла, что в этом замке мои законы?

Я услышала, как он плюнул себе на ладонь, и через мгновение его пальцы скользнули между моих ягодиц. Я напряглась, чувствуя, как его палец давит на тугое колечко мышц.

— Нет, — выдохнула я. — Пожалуйста, только не это.

— А что «это»? — усмехнулся он. — Ты ведь хотела почувствовать себя настоящей женщиной. Так вот, настоящие женщины принимают своих королей так, как те хотят. И если я хочу тебя здесь... — он надавил сильнее, и я вскрикнула, — ...то ты примешь меня здесь.

Реджина умоляет остановиться. Но король непреклоне...

Его палец скользнул внутрь, и я почувствовала, как мышцы сжимаются вокруг него с панической силой. Слишком узко. Слишком сухо. Он был даже толще моего мизинца, а я знала, что там его ждёт нечто гораздо более внушительное.

— Расслабься, — приказал он, но голос его звучал нетерпеливо, почти раздражённо. — Ты делаешь только хуже.

— Я не могу... — всхлипнула я, вцепившись пальцами в простыню. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю что угодно, только не это.

Он вытащил палец, и я выдохнула с облегчением. Но он тут же развёл мои ягодицы шире, и я почувствовала, как горячая головка его члена упирается в мой сжатый вход.

— Ты сделаешь что угодно? — переспросил он. — Тогда лежи спокойно и принимай меня.

Он надавил. Головка вошла на пару сантиметров, и я закричала — дико, пронзительно, не сдерживаясь. Это было похоже на то, будто в меня вбивают раскалённый кол. Я чувствовала, как кольцо мышц растягивается до предела, как тонкая кожа грозится лопнуть.

— Тихо, — он зажал мне рот ладонью. — Ты хочешь, чтобы вся стража сбежалась?

Я мычала в его ладонь, слёзы текли по щекам, ручьями заливая подушку. Он медленно продвигался глубже, и каждый миллиметр отзывался во мне взрывом боли. Его член был толстым, твёрдым, неумолимым, и я чувствовала, как он разрывает меня изнутри.

— Чёрт... — выдохнул он. — Какая же ты узкая.

Он остановился, и я подумала, что он сжалится. Но он лишь перехватил меня за бёдра удобнее и одним резким толчком вошёл до конца.

Реджина заверещала отболи, закричала, попыталась о...

Я заверещала — тонко, отчаянно, как раненый зверёк. Попыталась оттолкнуть его, вцепиться в край кровати, подтянуться, уползти, но он держал меня за бёдра железной хваткой, и каждое моё движение лишь глубже насаживало меня на него.

— Пусти! — закричала я. — Пусти меня, слышишь?!

— Нет, — ответил он, и его голос был спокойным, почти ледяным. — Ты моя. По контракту. По праву. По всему, что есть в этом мире.

Он начал двигаться. Медленно, но настолько глубоко, что мне казалось, будто он разрывает меня пополам. Каждый толчок отдавался в животе тупой, ноющей болью, и я чувствовала, как моя попка горит, как будто её натирают наждачной бумагой изнутри.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Мне больно... очень больно...

— Я знаю, — сказал он. — Но боль пройдёт. А привычка останется. Ты привыкнешь ко мне, Реджина. Ты привыкнешь к тому, что я беру тебя, когда хочу, и так, как хочу.

Он наклонился вперёд, прижимаясь грудью к моей спине, и я почувствовала его горячее дыхание на своей шее. Его руки скользнули вниз, обхватив мою грудь, сжали соски до лёгкой боли.

— Но чтобы тебе было не так обидно, — продолжил он, — я сделаю тебе приятно. Хочешь?

Я молчала, всхлипывая в подушку. Но он не ждал ответа. Его пальцы скользнули ещё ниже, пробрались между моих ног и нашли мой клитор. Я дёрнулась, пытаясь сомкнуть бёдра, но он не позволил.

— Не сжимайся, — приказал он. — Откройся. Прими меня.

Его пальцы начали двигаться по моему клитору — медленно, круговыми движениями, в то время как член продолжал медленно, но неумолимо двигаться внутри меня. Боль начала отступать, смешиваясь с чем-то другим. Чем-то тёплым, разливающимся понизу живота.

— Нет... — выдохнула я, но мой голос прозвучал неуверенно, почти жалобно.

Реджина не может кончить, боль в попке перебивает ...

Его пальцы продолжали выписывать круги на моём клиторе, и я чувствовала, как тело начинает предавать меня. Низ живота наполнился тягучим теплом, дыхание сбилось, и даже боль в заднем проходе стала приглушённой, отступая под натиском новых ощущений.

— Вот так, — прошептал он. — Я же говорил, что ты привыкнешь.

Я ненавидела его. Ненавидела этот его спокойный, уверенный голос. Ненавидела то, как его пальцы умело выжимали из моего тела отклик, который я не хотела давать. Но между ног становилось влажно, и я чувствовала, как мой клитор набухает под его прикосновениями, как низ живота сжимается в предвкушении разрядки.

— Нет... — выдохнула я, но это прозвучало скорее как мольба, чем как отказ.

— Нет? — усмехнулся он. — Твоё тело говорит иначе.

Он ускорил движения пальцев, одновременно начиная двигаться во мне быстрее. Член скользил по сухим стенкам, причиняя боль, но теперь эта боль смешивалась с нарастающим давлением внизу живота. Я чувствовала, как что-то поднимается во мне, как волна, готовая разбиться о берег, но каждый раз, когда я оказывалась на грани, очередной толчок в мою израненную попку отбрасывал меня назад.

— Я не могу... — всхлипнула я. — Не получается...

— Получается, — он надавил на клитор сильнее, и я вскрикнула. — Ты просто не позволяешь себе. Отпусти контроль, Реджина. Позволь себе почувствовать.

Я попыталась. Правда попыталась. Но каждый раз, когда волна начинала подниматься, боль в заднем проходе перебивала всё, возвращая меня в реальность. Я чувствовала, как его член двигается во мне, как его пальцы лихорадочно работают на моём клиторе, но оргазм ускользал от меня, словно рыба, выскальзывающая из рук.

— Чёрт, — выдохнул он, ускоряясь. — Я больше не могу.

Король обильно кончил Реджине в попку. Ей больно. ...

Я почувствовала, как он напрягся. Как его пальцы сжались до боли, как член внутри меня дёрнулся, набухая. Он зарычал — низко, зверино, — и одним последним, глубоким толчком вдавился в меня до предела.

— Кончаю... — выдохнул он сквозь зубы. — Прими... всё... до последней капли...

И я почувствовала, как горячая, густая струя ударила вглубь моего зада. Он изливался в меня долго, толчками, и каждый раз я ощущала, как его семя заполняет меня, смешиваясь с кровью и болью. Его пальцы на моём клиторе ослабли, и я облегчённо выдохнула.

Он вышел из меня медленно, небрежно, как вынимают нож из раны. Я услышала, как его член с влажным чмоканьем покидает моё тело, и мгновенно почувствовала, как что-то тёплое и жидкое стекает по моим внутренним сторонам бёдер.

Я не двигалась. Лежала, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как саднит и пульсирует задний проход, как сперма медленно вытекает из меня, смешиваясь с кровью. Мне было больно. Мне было стыдно. Мне было холодно, несмотря на жар, всё ещё горевший внизу живота.

Король поднялся с кровати. Я слышала, как он поправляет одежду, как его шаги направляются к двери. Он не сказал ни слова. Не обернулся. Просто вышел, оставив меня одну — мокрую, грязную, униженную.

Я зажмурилась, и слёзы, которые я сдерживала всё это время, наконец потекли по щекам. Я плакала молча, в подушку, чтобы никто не услышал. Но я не знала, что стены здесь тонкие.

Дверь распахнулась через несколько минут. Я услышала испуганный вскрик и почувствовала, как чьи-то руки касаются моего плеча.

— Реджина! Боже мой, Реджина!

Это была Эмма. Рядом с ней — Клара, с бледным, перепуганным лицом. Они обе были в ночных рубашках, и я поняла, что они прибежали прямо из своих комнат.

Эмма и Клара отмывают Реджину от крови и спермы, у...

Эмма дрожащими руками откинула одеяло, и Клара ахнула, увидев моё тело. Я слышала, как у неё перехватило дыхание, как она прижала ладонь ко рту.

— Мы не должны были оставлять её одну, — голос Эммы сорвался. — Мы не должны были...

— Помоги мне поднять её.

Они взяли меня под руки, и я зашипела, когда боль прострелила снизу вверх. Мои ноги подкосились, и я повисла между ними, чувствуя, как по бёдрам стекает что-то тёплое. Клара повела плечом, подныривая под мою руку, и вместе они потащили меня в ванную.

Вода была горячей. Обжигающей. Но когда я опустилась в неё, мне показалось, что это единственное, что я чувствую вообще. Боль притупилась, превратившись в глухую пульсацию где-то глубоко внутри. Я смотрела, как вода вокруг меня мутнеет, окрашиваясь в розоватый цвет, и не могла сказать ни слова.

Эмма отжала губку и провела по моему животу, осторожно, как будто я была стеклянной. Клара стояла у края ванны, сжимая в руках полотенце, и я видела, как её лицо искажается от сдерживаемых слёз.

— Простите, — прошептала я. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Я не хотела, чтобы вы видели...

— Что? — Эмма подняла голову, и в её глазах блеснула злость. — Ты не виновата, Реджина. Ни в чём ты не виновата.

Я покачала головой, но не нашла слов. Вода смывала с меня его запах. Его семя. Кровь. Но я всё ещё чувствовала его внутри. Как будто он остался там, глубоко, и никакая вода не могла вымыть это.

Клара помогла выбраться из ванны, закутала меня в огромное махровое полотенце, и я прижалась к ней, вдыхая запах лаванды, который всегда витал в её комнате. Мои зубы стучали, хотя в комнате было тепло.

Эмма и Клара отвели Реджину на чистую постель. Кла...

Эмма и Клара отвели меня в спальню Клары — не в мою, туда я бы не вернулась даже под угрозой смерти. Уложили на свежие простыни, пахнущие лавандой. Я свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и смотрела, как они перешёптываются у туалетного столика.

— У меня есть мазь, — тихо сказала Клара, открывая резной деревянный ящичек. — Заживляющая. Мне её дала целительница ещё весной, когда я обожгла руку о камин. Но она подойдёт и для... — Клара запнулась, — для этого.

Эмма взяла у неё маленькую баночку, открыла крышку и понюхала. Пахло травами и чем-то горьковатым.

— Нужно нанести внутрь. И туда, и туда. — Эмма кивнула в сторону моих бёдер, и я почувствовала, как щёки вспыхивают от стыда. — Иначе будет воспаление, Реджина. Ты же понимаешь.

Я понимала. Но когда она подошла ко мне с баночкой в руках, меня затрясло. Сердце забилось где-то в горле.

— Нет. Не надо. Я сама.

— Ты не дотянешься нормально, — мягко сказала Эмма, присаживаясь на край кровати. — И будешь терпеть боль. Не надо, Реджина. Давай я помогу.

Она протянула руку, и я шарахнулась, ударившись спиной о спинку кровати. Паника накрыла меня с головой. Я не хотела, чтобы ко мне снова прикасались. Никто. Нигде.

— Не трогай меня! — голос сорвался на крик. Я прижала колени к груди ещё сильнее, спрятала лицо. — Я не могу. Поймите, я не могу.

Тишина повисла в комнате. Я слышала только своё сбитое дыхание и стук собственного сердца.

— Реджина. — Клара села рядом с Эммой, осторожно коснулась моего плеча через одеяло. Я вздрогнула, но не отдёрнулась. — Посмотри на меня.

Я подняла голову. Кларины глаза были тёплыми, карими, без тени нетерпения.

Я смотрела на Клару и чувствовала, как стыд медленно отпускает моё горло. Она не торопила, не давила. Просто сидела рядом, держа мою руку в своей, и ждала, пока я перестану дрожать.

— Я не хочу, чтобы вы видели меня такой, — выдавила я наконец. — Это отвратительно.

— Это не ты отвратительная, — тихо ответила Эмма. В её голосе больше не было злости, только глухая усталость. — То, что он сделал, отвратительно. А ты просто ранена. И мы тебя подлатаем.

Я перевела взгляд на баночку с мазью, потом на свои руки. Пальцы всё ещё подрагивали. Я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и это помогло — боль отрезвила.

— Ладно. — Я выдохнула. — Но я сама нанесу. Просто покажите, сколько нужно.

Клара открыла баночку и зачерпнула немного мази кончиком пальца — янтарную, густую, с резким травяным запахом. Показала мне. Я кивнула и взяла баночку, стараясь не смотреть на Эмму, которая деликатно отвернулась к окну.

Я справилась. Медленно, неуклюже, но справилась. Когда холодная мазь коснулась саднящей плоти, я зашипела сквозь зубы, но боль быстро утихла, сменившись приятным холодком. Я легла на спину, раскинув руки, и уставилась в потолок.

— Спасибо вам, — прошептала я. — За то, что пришли.

Эмма обернулась. В лунном свете её лицо казалось высеченным из мрамора — красивое, жёсткое, но с мягкой складкой у губ.

— Мы всегда придём, Реджина. Ты же знаешь.

Клара забралась на кровать с другой стороны, осторожно, чтобы не потревожить меня, и легла рядом, положив голову мне на плечо. Эмма помедлила, потом опустилась на край кровати, и я почувствовала, как она берёт меня за руку.

Мы лежали так молча. Я слушала их дыхание — ровное, спокойное — и постепенно моё собственное выровнялось.

Наутро Реджина понимает, что ей надо вернуться к с...

Утро пришло слишком рано. Серый свет сочился сквозь тяжёлые шторы, и я лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к ровному дыханию Клары рядом. Эмма уже встала — я слышала, как она ходит по комнате, что-то перекладывает на туалетном столике.

— Она спит? — тихо спросила Эмма.

— Дышит ровно, — ответил голос Клары, и я поняла, что она тоже проснулась. — Пусть поспит ещё немного.

Но я не спала. Я лежала и думала о том, что сегодня мне придётся вернуться в свою комнату. В комнату жены короля. В комнату, где пахнет его одеколоном и где на простынях до сих пор, наверное, остались следы того, что он со мной сделал.

Я сглотнула. Горло пересохло, во рту был противный металлический привкус.

— Я не могу туда вернуться.

Голос прозвучал хрипло, и я даже не узнала его сначала. Клара пошевелилась рядом, приподнялась на локте.

— Реджина? Ты проснулась?

Я открыла глаза. Клара смотрела на меня с тревогой, тёмные волосы рассыпались по плечам. Эмма замерла у окна, обернувшись.

— Я не могу вернуться в ту комнату, — повторила я, и голос на этот раз прозвучал твёрже. — Я не переживу ещё одну ночь там.

Клара переглянулась с Эммой. Я видела, как они обмениваются взглядами, без слов решая что-то между собой.

— Тебе придётся, — тихо сказала Эмма. — Ты его жена. Если ты не придёшь ночью, он будет в ярости. А ты знаешь, что он делает, когда злится.

Реджина вернулась к себе. Слуги поменяли постельно...

Я смотрела на дверь своей спальни, и сердце колотилось где-то в горле. Слуги уже закончили — вынесли старое бельё, проветрили комнату, зажгли свечи. Всё выглядело как раньше. Чистое, опрятное, без единого намёка на то, что здесь произошло прошлой ночью.

Но я помнила. Я помнила каждое прикосновение его грубых рук, каждое слово, которое он шептал мне в ухо, пока делал своё дело. Я помнила запах его пота и одеколона, смешанный воедино, и то, как его тяжёлое тело прижимало меня к матрасу.

Я села на край кровати, и пружины жалобно скрипнули. Солнце уже клонилось к закату, заливая комнату оранжевым светом. Скоро он придёт. Скоро он войдёт в эту дверь, и я снова должна буду лечь под него, раздвинуть ноги и позволить ему взять то, что он считает своим.

— Нет, — прошептала я, сжимая край покрывала. — Нет.

Я встала и подошла к окну. Внизу, в саду, гуляли придворные дамы в светлых платьях, смеялись, срывали цветы. Они выглядели такими беззаботными. Такими живыми. А я чувствовала себя мёртвой внутри, пустой оболочкой, которая просто ждёт, когда её снова наполнят страхом.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Я замерла, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки.

Дверь распахнулась без стука.

— Реджина.

Его голос — низкий, бархатный, с приторной сладостью, которая всегда предшествовала буре. Я обернулась. Король стоял в дверях, высокий, широкоплечий, с тёмной бородой и глазами, в которых плескалась тьма.

— Ваше Величество, — я присела в реверансе, опустив взгляд.

— Оставь эти формальности, — он шагнул в комнату, закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Подойди сюда.

Ночью всё повторяется, король грубо трахает Реджин...

Я подошла. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Король стоял неподвижно, наблюдая за мной своими тёмными глазами, и на его губах играла лёгкая улыбка — улыбка хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

— Ты сегодня какая-то бледная, — произнёс он, когда я остановилась в шаге от него. — Недомогаешь?

— Всё в порядке, Ваше Величество.

— Я спрашиваю не из вежливости, — он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и я почувствовала его запах — одеколон с нотками табака и чего-то терпкого. — Я спрашиваю, потому что хочу, чтобы ты была в форме. Сегодня у меня к тебе особые планы.

У меня внутри всё похолодело.

— Планы?

— Да. Я хочу попробовать кое-что новое. Помнишь ту шёлковую ленту, что я подарил тебе на прошлый день рождения?

Я вспомнила. Ярко-синяя, мягкая, с золотой каймой. Она лежала в шкатулке на туалетном столике, нетронутая, потому что я ненавидела этот цвет — цвет его глаз, цвет его власти надо мной.

— Да, Ваше Величество.

— Принеси её.

Я подошла к столику, открыла шкатулку. Лента скользнула в пальцы, прохладная и гладкая. Когда я обернулась, король уже сидел на краю кровати, расстегнув ворот рубашки.

— Подойди. Ближе. Ещё ближе.

Я стояла между его раздвинутых коленей, и он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько власти, что у меня подкосились ноги.

— Дай сюда, — он взял ленту из моих дрожащих пальцев. — А теперь разденься. Медленно. Я хочу смотреть.

Я закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. Потом начала расстёгивать платье. Пальцы не слушались, пуговицы скользили, и я слышала, как он тихо посмеивается.

— Нервничаешь? А ведь мы уже не первый раз. Ты должна была привыкнуть.

Король груб, он делает Реджине больно. Каждый толч...

Платье скользнуло с плеч и упало к ногам лужей тёмного шёлка. Король не сводил с меня глаз, облизнул губы, когда я осталась в одной тонкой сорочке. Я чувствовала, как его взгляд ползёт по моему телу, оставляя невидимые следы.

— Сними и это. Не заставляй меня ждать.

Я потянула за лямку, и сорочка соскользнула, обнажая грудь. Прохладный воздух коснулся сосков, они затвердели, и он это заметил — усмехнулся, довольный.

— Иди сюда. Сядь на мои колени.

Я сделала шаг, потом другой. Он схватил меня за бедро, притянул к себе, и я оказалась верхом на его ногах, чувствуя через ткань брюк, как он уже твёрдый. Его ладони легли на мою талию, скользнули выше, сжали груди. Пальцы грубые, мозолистые, они сминали мою кожу, и я закусила губу, чтобы не застонать от боли.

— Ты такая мягкая, — прошептал он, наклоняясь к моей шее. Его язык прошёлся по коже, влажный и горячий, а потом он прикусил — резко, до искр в глазах. — Сладкая.

Я вздрогнула, пытаясь отстраниться, но он держал крепко.

— Не дёргайся. Ты же знаешь, мне это не нравится.

Он уложил меня на кровать, накрыв своим телом. Его вес прижал меня к матрасу, и я с трудом дышала. Он раздвинул мои колени коленом, втираясь между ног, и я почувствовала через ткань его член — твёрдый, требовательный.

— Раздвинь ноги шире, — приказал он. — Я хочу видеть тебя всю.

Я подчинилась, и он усмехнулся, скользнув ладонью по моему животу вниз, к лону. Его пальцы раздвинули складки, и я дернулась — сухо, резко.

— Мокро, — заметил он. — Любишь это, да? Любишь, когда тебя берут силой?

— Нет, — прошептала я, но он лишь засмеялся.

— Врёшь. Твоё тело говорит правду.

Реджина абсолютно сухая, ей больно. Король трахает...

Я лежала под ним, ощущая его вес, его запах, его власть. Его пальцы всё ещё скользили по моим складкам, и я чувствовала, как сухо и тесно там, как каждая клеточка моего тела сжимается в страхе.

— Ну же, — прошептал он, наклоняясь к моему уху, его дыхание обжигало. — Расслабься. Ты же знаешь, как я не люблю, когда ты напряжена.

Я попыталась, честно попыталась. Закрыла глаза, представила, что я где-то в другом месте — в саду, среди роз, под тёплым солнцем. Но его пальцы, настойчивые и требовательные, возвращали меня обратно. Он раздвинул мои ноги шире, приподняв мои бёдра одной рукой, и я почувствовала, как головка его члена упирается в мой вход.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза. Его лицо было совсем близко, тёмные глаза горели, и я увидела в них не просто похоть — жажду. Жажду покорности.

— Вот так, — он начал входить, медленно, дюйм за дюймом, и я закусила губу до крови. Было сухо, тесно, больно — острая боль, разрывающая изнутри. Я вцепилась пальцами в простыни, стараясь не застонать, но сдавленный звук всё равно вырвался.

— Больно? — спросил он, и в его голосе я услышала удовольствие. — Мне нравится, когда тебе больно. Ты так сладко морщишься.

Он вошёл до конца, заполнив меня всю, и замер, давая мне привыкнуть. Но не было привыкания — только жжение, только ощущение, что меня разрывают на части. Я сжала зубы, чувствуя, как по щеке катится слеза.

— Не плачь, — он вытер её большим пальцем, грубо, почти небрежно. — Ещё не началось.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, каждый толчок выбивал из меня воздух. Его бёдра бились о мои, и я чувствовала, как он заполняет меня всё больше, как его член скользит внутри — сухо, с сопротивлением, причиняя боль при каждом движении.

С каждым движением всё больнее и больнее. Реджи кр...

Каждый толчок был как удар. Король двигался во мне жестко, безжалостно, и я чувствовала, как его член раздирает меня изнутри. Сухо. Тесно. Больно до темноты в глазах. Я закусила губу так сильно, что на языке появился вкус крови, но когда он сделал особенно глубокий, грубый толчок, я не выдержала.

— Ай!.. — вырвался у меня сдавленный крик.

Он замер на мгновение, уперевшись в меня до конца, и усмехнулся. Я видела эту усмешку — жёсткую, довольную, как у кота, который играет с мышью.

— Кричишь? — он качнулся внутри меня, и я почувствовала, как его член двигается, растягивая меня. — А я думал, ты громче можешь.

— Пожалуйста... — прошептала я, не узнавая свой голос. — Мне больно.

— Знаю. — Он положил ладони на мои бёдра, пальцы впились до синяков. — Мне нравится, когда тебе больно. Ты такая живая в этот момент.

Он снова начал двигаться. Медленно, почти жестоко, каждый толчок — глубже предыдущего. Мои ноги дрожали, я пыталась раздвинуть их шире, чтобы как-то ослабить давление, но это не помогало. Каждый толчок отдавался внизу живота острой вспышкой, и я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто, с хрипотцой.

— Смотри на меня, — он сжал мой подбородок пальцами, поворачивая лицо к себе. — Я хочу видеть, как ты страдаешь.

Я открыла глаза. Его лицо было искажено напряжением, на лбу выступила испарина, и я видела, как он сдерживается, как ему нравится причинять мне боль. Он медленно вышел почти до конца и потом резко, одним толчком, вошёл обратно.

— Ах!.. — я выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи. — Пожалуйста, не так...

— А как? — он сделал ещё один такой же толчок, и у меня потемнело в глазах. — Медленно? Ласково? — он усмехнулся. — Ты не для этого здесь. Ты здесь, чтобы терпеть.

Дикая адская боль разрывает реджину

Я чувствовала, как что-то внутри меня лопается. Дикая, адская боль разорвала меня изнутри, когда он вошёл снова — глубоко, до самого конца, до предела. Я закричала. Не сдержанно, не приглушённо — громко, отчаянно, на всю спальню. Крик сорвался с моих губ, и я не узнала свой голос — высокий, чуждый, полный боли.

Король замер. На мгновение я подумала, что он остановится, что пожалеет меня. Но его руки сжали мои бёдра ещё крепче, и я увидела его лицо — искажённое, почти звериное. Он не собирался останавливаться. Он собирался сломать меня.

— Да, — выдохнул он, и это было больше похоже на звериный рык. — Давай, кричи. Пусть весь дворец слышит, как мой член разрывает твою киску.

Он начал двигаться. Не медленно, не осторожно — резко, жестоко, каждый толчок выбивал из меня воздух, каждое движение вызывало новую вспышку боли. Я чувствовала, как его член скользит внутри меня — сухо, с болью, раздирая мои стенки. Мне казалось, что я рвусь изнутри, что меня разрезают пополам.

— Пожалуйста... — захлебнулась я, слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом. — Пожалуйста, остановись...

— Нет, — он наклонился ко мне, его лицо было совсем близко, глаза горели тёмным огнём. — Не остановлюсь. Ты будешь терпеть. Ты будешь брать мой член, пока я не кончу. И ты будешь благодарна, что я вообще тебя трахаю.

Он сделал особенно глубокий толчок, и я почувствовала, как его яйца ударяются о мои ягодицы. Боль была невыносимой. Я вцепилась в простыни с такой силой, что ногти побелели, и закусила губу до крови. Но он не давал мне привыкнуть — он двигался без остановки, без жалости, каждый толчок — глубже, каждый удар — сильнее.

Король не останавливался, трахал и трахал свою суп...

Король не останавливался. Он трахал меня — жестко, безжалостно, снова и снова. Каждый толчок заставлял меня вздрагивать всем телом, каждое движение отдавалось внизу живота глухой, ноющей болью. Мой рот был приоткрыт, я ловила воздух, но казалось, что его не хватает. В голове шумело, перед глазами плавали тёмные пятна.

— Какая же ты тесная, — выдохнул он, наклоняясь ко мне. Его голос был низким, хриплым от напряжения. — Сопротивляешься до последнего... Как будто твоя киска не хочет принимать меня.

Я не могла ответить. Язык, казалось, прилип к нёбу. Я только мычала, чувствуя, как его член вновь и вновь проскальзывает внутрь, растягивая меня до предела. И вдруг я почувствовала это — его толчки стали чаще, резче, он тяжело дышал прямо мне в ухо, и я поняла, что он близок.

— Сейчас... — прохрипел он. — Сейчас я кончу...

Он сделал последний, особенно глубокий толчок, и я почувствовала, как его член дернулся внутри меня. Тёплая, густая струя заполнила меня, и он издал низкий, гортанный стон, прижимаясь ко мне всем телом. Ещё несколько судорожных движений, и он замер, тяжело дыша.

Я лежала, не в силах пошевелиться. Внутри всё болело, между ног было мокро и горячо. Я чувствовала, как его сперма медленно вытекает из меня, стекая по бедру. Я думала, что сейчас он встанет и уйдёт. Что это конец. Что я могу хотя бы перевернуться на бок и попытаться уснуть.

Но он не ушёл.

Он вышел из меня — с влажным, неприятным звуком, — и я выдохнула с облегчением. Но не успела я расслабиться, как он перевернул меня. Резко, грубо, не спрашивая. Я оказалась на животе, лицом в подушку, и он приподнял мои бёдра, вставая на колени сзади.

— Что... — начала я, но голос сорвался.

Король продолжил трахать сзади. Реджина мечтает ум...

Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и молилась, чтобы это прекратилось. Чтобы он просто ушёл, оставив меня одну, дал мне зализывать раны в тишине. Но вместо этого я почувствовала, как его ладони сжали мои ягодицы, раздвигая их, и его член — всё ещё твёрдый, всё ещё горячий — упёрся в моё влажное, ноющее отверстие.

— Не надо, — прошептала я, но слова вышли слабыми, почти беззвучными. — Пожалуйста... я не могу...

— Можешь, — он вошёл одним движением, глубоко и резко, и я задохнулась от новой волны боли. — Ты можешь больше, чем думаешь, Реджина. Мне ли не знать.

Он начал двигаться. Сзади это было ещё хуже — я чувствовала каждый дюйм его члена, как он растягивает меня, как он входит до самого предела, до той точки, где боль переходит во что-то другое — в тупое, давящее ощущение, от которого хотелось кричать. Но я молчала. Я закусила подушку зубами и молчала, пока слёзы текли по моим щекам, впитываясь в ткань.

— Молчишь? — он усмехнулся, его голос был низким, насмешливым. — Хорошая девочка. Мне нравится, когда ты молчишь.

Он ускорился. Его бёдра шлёпали по моим ягодицам с влажным, громким звуком, и я чувствовала, как моё тело раскачивается в такт его толчкам. Внутри меня было горячо, мокро от его спермы и моих слёз, но он не останавливался. Он брал меня — снова, и снова, и снова — как будто хотел вытрахать из меня всю душу, оставить только пустую оболочку.

— Посмотри на себя, — он наклонился вперёд, его грудь прижалась к моей спине, а губы коснулись моего уха. — Раскрытая, мокрая, вся моя. Ты думала, что будешь королевой? Ты будешь моей шлюхой. Моей личной, послушной шлюхой.

— Нет... — выдохнула я, но это было больше похоже на стон. — Я не...

Так прошла неделя. Это ад для Реджины, всю ночь ко...

Он вышел из меня, оставляя пустоту, которая тут же заполнилась тупой, ноющей болью. Я лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его семя медленно стекает по внутренней стороне бедра, оставляя липкий, горячий след. Простыня подо мной была мокрой, скомканной, пахла потом и сексом. Я закрыла глаза, надеясь, что это просто страшный сон, что я проснусь в своей опочивальне, а не в этой клетке, пропитанной запахом его власти.

Но он не ушёл. Я услышала его шаги — тяжёлые, уверенные. Он подошёл к кровати, и я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом. Его ладонь легла на мою спину, скользнула вниз, к ягодицам.

— Не смей засыпать, — его голос был спокойным, ледяным. — Я ещё не закончил.

Я вздрогнула. Внутри всё сжалось от страха и отвращения. Но он уже перевернул меня на спину, раздвинул мои ноги коленом и снова вошёл. Без подготовки, без жалости. Я закусила губу, чувствуя, как по подбородку течёт кровь — я прокусила её до конца. Но он не обращал на это внимания. Он двигался во мне медленно, глубоко, смакуя каждый дюйм, и его взгляд был прикован к моему лицу.

— Ты такая красивая, когда страдаешь, — прошептал он, проводя большим пальцем по моей щеке, размазывая слёзы. — Я мог бы смотреть на это вечно.

Я отвернулась. Но он схватил меня за подбородок, заставив смотреть ему в глаза.

— Ты моя, Реджина. Запомни это. Сегодня, завтра, всегда. Ты будешь рожать мне наследников, ты будешь ублажать меня, когда я захочу, и ты будешь улыбаться на людях, притворяясь счастливой королевой. А ночью... — он усмехнулся, — ночью ты будешь моей шлюхой.

---

Наутро пришла Клара готовить Реджину к аналу. С бо...

Я не знала, который час, когда провалилась в беспамятство. Солнце уже пробивалось сквозь тяжёлые шторы, когда дверь распахнулась без стука. Я вздрогнула, попыталась приподняться на локтях, но мышцы ныли, низ живота горел огнём, а между ног всё было липким и саднящим.

Клара вошла так же бесшумно, как и всегда. Высокая, седая, с лицом, лишённым эмоций. В руках она несла поднос, но не с едой — на нём стояли стеклянные банки, какие-то трубки и металлические шарики разного размера, выложенные от маленького до пугающе большого.

— Доброе утро, ваше величество, — её голос звучал ровно, буднично. — Король приказал подготовить вас к сегодняшней ночи.

Я попыталась сесть, но простыня соскользнула, и я осталась голой, дрожащей, покрытой засохшими пятнами его семени.

— Что... что ты собираешься делать?

Клара не ответила. Она поставила поднос на тумбочку, открыла одну из банок — оттуда пахло чем-то травяным, горьким — и начала наполнять резиновую грушу тёплой жидкостью.

— Ты будешь принимать то, что даёт тебе король, — сказала она, не поднимая глаз. — И для этого твоё тело должно быть готовым. Повернись на бок, ваше величество.

— Нет, — мой голос сорвался. — Нет, я не могу... я не позволю...

Клара подняла голову, и в её взгляде мелькнуло что-то холодное, почти жестокое.

— Ты позволишь. Или я позову стражников, и они будут держать тебя, пока я делаю свою работу. Выбирай.

Я зажмурилась. Слёзы снова потекли по щекам. Но я перевернулась на бок, подтянула колени к груди, чувствуя, как всё моё тело дрожит от страха.

— Умница, — Клара смазала наконечник груши чем-то скользким. — Расслабься. Чем сильнее ты будешь сжиматься, тем больнее будет.

Клизма очень тяжело принимается, Реджине больно, о...

Я зажмурилась, когда холодный наконечник коснулся моей задницы. Клара раздвинула ягодицы пальцами, и я почувствовала, как что-то скользкое, резиновое начинает входить внутрь. Я стиснула зубы, стараясь дышать ровно, как она велела, но всё равно вырвался тихий всхлип.

— Тише, ваше величество, — её голос был сухим, как осенний лист. — Я ещё даже не начала.

Она нажала на грушу, и тёплая жидкость хлынула внутрь. Это было странное, чужеродное ощущение — что-то наполняет тебя изнутри, давит на стенки, распирает. Я почувствовала, как живот начинает сводить лёгкой судорогой.

— Потерпите, — Клара вытащила наконечник и что-то заткнула мне внутрь. — Король любит, чтобы его женщины были чистыми и готовыми. Сейчас мы подождём немного, и я повторю процедуру.

— Повторишь? — я попыталась повернуть голову, но Клара уже отходила к подносу. — Зачем? Я чувствую... мне нужно...

— Вам нужно потерпеть, — оборвала она меня. — Первый раз — это очищение. Второй — чтобы закрепить. Король не терпит небрежности.

Жидкость внутри бурлила, давила. Я лежала на боку, поджав колени, и сжимала ягодицы изо всех сил, пытаясь удержать её внутри. Каждая секунда превращалась в вечность. Пот стекал по лбу, заливал глаза. Я дрожала, скулила, кусала подушку, чтобы не закричать.

— Терпите, — Клара стояла рядом, наблюдая за мной с бесстрастным лицом. — Ещё немного. Вы же королева.

Наконец она кивнула:

— Теперь можете сходить.

Я сползла с кровати, ноги подкосились. Добежала до угла, где стояло ведро, и отпустила всё. Жидкость вырвалась из меня горячей волной, вместе с ней — остатки моего достоинства. Я рыдала, сидя на холодном полу, дрожа, обхватив себя руками.

— Встаньте, — Клара уже снова наполняла грушу. — Второй раз.

Я не помню, как пережила второй раз. Помню только, как Клара вставила в меня металлический шарик — холодный, гладкий, — и велела ходить с ним до обеда. Я ходила по спальне, чувствуя, как он перекатывается внутри, давит на стенки, и от каждого шага низ живота отзывался тянущей, унизительной тяжестью.

— Хорошо, — Клара оглядела меня напоследок. — Вечером я приду снова. К тому времени вы будете готовы.

Она ушла, а я осталась стоять посреди комнаты — голодная, разбитая, с шариком в заднице и мыслями, которые не давали покоя. За окном стемнело. Я успела только натянуть сорочку, когда дверь снова открылась.

Король вошёл без свиты, без предупреждения. Просто вошёл — высокий, широкоплечий, в тёмном камзоле, который он тут же начал расстёгивать.

— Я слышал, ты была послушной, — сказал он, и голос его был низким, довольным. — Клара не жалуется. Это хорошо.

Он подошёл, взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— На колени.

Я опустилась. Пол был холодным, но колени уже привыкли. Король расстегнул штаны, и его член — тяжёлый, уже наливающийся, с блестящей головкой — оказался прямо перед моим лицом.

— Открой рот.

Я открыла. Он вошёл медленно, заполняя меня, и я почувствовала, как напряглись мышцы челюсти. Он держал меня за затылок, направлял, и я сосала — сначала неуверенно, потом смелее, чувствуя, как он твердеет, как пульсирует на языке. Вкус был солёный, терпкий. Слюна стекала по подбородку.

— Вот так, — выдохнул он. — Глубже. Не бойся.

Я взяла глубже, почти до горла, и он застонал — коротко, сдавленно. Пальцы впились в мои волосы.

— Хватит.

Он вытащил член, и я судорожно вздохнула. Король поднял меня за руку, развернул к кровати, толкнул в спину.

— На четвереньки. Живо.

Реджина встала на четвереньки. Король вытащил анал...

Я встала на четвереньки, чувствуя, как холодный воздух касается кожи. Колени утонули в мягкой перине, руки дрожали под тяжестью тела. Король стоял позади — я слышала его дыхание, тяжёлое, нетерпеливое. Он провёл ладонью по моей спине, от лопаток до поясницы, и я вздрогнула, как от удара током.

— Шарик, — сказал он коротко. — Ты всё ещё носишь его.

Я кивнула, не в силах говорить. Он усмехнулся и потянул за тонкую нить, торчащую из меня. Шарик начал выходить — медленно, с противным давлением. Я закусила губу, стараясь не скулить, но когда он вышел почти весь, я почувствовала, как мышцы сжались, и из горла вырвался тихий стон.

— Терпи, — Король вытащил его одним движением, и я вскрикнула — коротко, по-звериному. Пустота внутри пульсировала, ныла. Я уронила голову на простыни, вцепилась пальцами в ткань.

— Ты ещё даже не знаешь, что такое боль, — его голос стал ниже, хриплым от желания. Я услышала, как он плюнул себе на ладонь, как зашуршала одежда. Потом его рука легла мне на бедро, сжала, раздвигая ягодицы.

— Сейчас будет тяжело, — предупредил он. — Но ты примешь меня. Вся. Целиком.

Я почувствовала, как его член коснулся моего входа — горячий, твёрдый, с блестящей от слюны головкой. Он провёл им по моим складкам, размазывая влагу, и я зажмурилась, ожидая.

Он вошёл без предупреждения.

Одним толчком, на всю длину, до упора. Я закричала — дико, пронзительно, не стесняясь. Боль взорвалась внутри, разорвала меня на части. Я чувствовала, как его член растягивает меня изнутри, как стенки сжимаются вокруг него, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело. Слёзы брызнули из глаз, я зарыдала, уткнувшись лицом в подушку.

Король не двигался. Он стоял, погружённый в меня до самого основания, и давал мне привыкнуть. Я чувствовала его пульс — через стенку, через тугое, растянутое кольцо мышц. Каждый удар сердца отдавался в низу живота горячей, пульсирующей болью.

— Хорошо, — выдохнул он, наконец. — Ты сжалась так плотно... Мне нравится.

Он начал двигаться. Медленно, мучительно медленно. Вытаскивал почти полностью, оставляя только головку, и снова толкался внутрь — глубже, чем в прошлый раз. Я скулила, вцепляясь в простыни, чувствуя, как его бёдра шлёпают по моим ягодицам. В комнате было слышно только это — влажные, сочные звуки, мой сдавленный плач и его тяжёлое дыхание.

— Посмотри на меня, — потребовал он, сжимая мои волосы и запрокидывая голову. — Я хочу видеть твоё лицо.

Я обернулась. Его глаза горели, на лбу выступил пот. Он ускорился, и я почувствовала, как боль начинает отступать, сменяясь чем-то другим — тёплым, тянущим, опасным. Низ живота наливался тяжестью, и я непроизвольно сжалась вокруг него.

— О, — выдохнула я. — О...

— Что? — он усмехнулся, не замедляясь. — Уже нравится?

Я не ответила. Вместо этого я опустила голову и подалась назад, навстречу его толчкам. Он зарычал — низко, довольно, — и вцепился пальцами в мои бёдра. Одной рукой он потянулся вперёд, нашёл мой клитор и начал давить на него — грубо, без нежности.

— Я хочу, чтобы ты кончила на моём члене, — сказал он, и его голос был хриплым, грязным. — Хочу чувствовать, как ты сжимаешься. Давай. Кончи для меня.